Онлайн книга «Труды и дни мосье Лаббе. История одного забытого французского учителя, переводчика и грамматиста пушкинской эпохи»
|
Главная задача переводчика, таким образом, сводилась к точной передаче смысла оригинала. Исследователи истории перевода в качестве иллюстрации этого тезиса часто приводят строки из «Эпистолы о русском языке» А. П. Сумарокова, написанной в 1747 г.: Посем скажу, какой похвален перевод: Имеет в слоге всяк различие народ. Что очень хорошо на языке французском, То может в точности быть скаредно на русском. Не мни, переводя, что склад в творце готов; Творец дарует мысль, но не дарует слов. В спряжение речей его ты не вдавайся И свойственно себе словами украшайся. На что степень в степень последовать ему? Ступай лишь тем путем и область дай уму. Ты сим, как твой творец письмом своим ни славен, Достигнешь до него и будешь сам с ним равен. Хотя перед тобой в три пуда лексикон, Не мни, чтоб помощь дал тебе велику он, Коль речи и слова поставишь без порядка, И будет перевод твой некая загадка, Которую никто не отгадает ввек; То даром, что слова все точно ты нарек. Когда переводить захочешь беспорочно, Не то, – творцов мне дух яви и силу точно[224]. Как отмечает Е. Г. Эткинд[225], этот текст следует воспринимать не как предостережение против буквализма, а как утверждение вольного перевода. Для переводчиков поэзии структурные различия между языками – то, что Сумароков называл «складом» языка, а французы – «гением» языка (génie d’une langue)[226] – составляли большую сложность. Стремление сохранить и содержание, и форму оригинала было велико. Идея же, что перевод (особенно поэтический) – это искусство потерь, еще не была общим местом. Французские переводчики в свое время в попытках решить эту переводческую проблему пришли к александрийскому стиху, который передавал ощущение поэзии, но при этом унифицировал разные по стилю и форме оригинальные стихотворения[227]. Поэтому не только переводчики, но нередко и поэты и писатели вполне удовлетворялись воссозданием «духа и силы» оригинала. Для русской теории перевода эта идея была не нова. Подобные мысли высказывал Иоанн Экзарх Болгарский (вторая пол. IX – первая треть X в.), который считал, что прежде всего необходимо переводить «силу и разум» оригинала, т. е. значение и внутренний смысл слова[228]. Интересно, что в 1774 г. в «Наставлении хотящим быти писателями», переделанной версии «Двух эпистол», Сумароков говорит уже лишь о передаче силы оригинала: Когда переводить захочешь беспорочно, Во переводе мне яви ты силу точно[229]. «Эпистола…» отражает взгляды того времени на поэтический перевод, но она никогда не была настольной книгой переводчика стихов и не имела большой популярности среди современников, предпочитавших «Поэтическое искусство» Буало, откуда Сумароков почерпнул немало идей[230]. Соперничая с Сумароковым за звание «русского Буало», Тредиаковский в 1752 г. перевел стихами «Поэтическое искусство», а вместе с ним – «Послание к Пизонам» Горация, которое превратил в прозаический трактат о поэтике. Н. Ю. Алексеева отмечает здесь влияние французской традиции с ее прозаическими переводами Горация, выполненными А. Дасье[231] и Н.‑Е. Санадоном[232], утверждая, что это была попытка показать, что прозаический перевод может сохранить поэзию оригинала[233]. Однако сам Тредиаковский в предисловии указывает, что решение переводить одно произведение стихами, а другое – прозой было прихотью переводчика, который мог поступить и наоборот или же вовсе перевести оба текста стихами или же прозой: |