Книга Труды и дни мосье Лаббе. История одного забытого французского учителя, переводчика и грамматиста пушкинской эпохи, страница 32 – Елена Маркасова, Павел Клюшин

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.me

Онлайн книга «Труды и дни мосье Лаббе. История одного забытого французского учителя, переводчика и грамматиста пушкинской эпохи»

📃 Cтраница 32

Главная задача переводчика, таким образом, сводилась к точной передаче смысла оригинала. Исследователи истории перевода в качестве иллюстрации этого тезиса часто приводят строки из «Эпистолы о русском языке» А. П. Сумарокова, написанной в 1747 г.:

Посем скажу, какой похвален перевод:

Имеет в слоге всяк различие народ.

Что очень хорошо на языке французском,

То может в точности быть скаредно на русском.

Не мни, переводя, что склад в творце готов;

Творец дарует мысль, но не дарует слов.

В спряжение речей его ты не вдавайся

И свойственно себе словами украшайся.

На что степень в степень последовать ему?

Ступай лишь тем путем и область дай уму.

Ты сим, как твой творец письмом своим ни славен,

Достигнешь до него и будешь сам с ним равен.

Хотя перед тобой в три пуда лексикон,

Не мни, чтоб помощь дал тебе велику он,

Коль речи и слова поставишь без порядка,

И будет перевод твой некая загадка,

Которую никто не отгадает ввек;

То даром, что слова все точно ты нарек.

Когда переводить захочешь беспорочно,

Не то, – творцов мне дух яви и силу точно[224].

Как отмечает Е. Г. Эткинд[225], этот текст следует воспринимать не как предостережение против буквализма, а как утверждение вольного перевода. Для переводчиков поэзии структурные различия между языками – то, что Сумароков называл «складом» языка, а французы – «гением» языка (génie d’une langue)[226] – составляли большую сложность. Стремление сохранить и содержание, и форму оригинала было велико. Идея же, что перевод (особенно поэтический) – это искусство потерь, еще не была общим местом. Французские переводчики в свое время в попытках решить эту переводческую проблему пришли к александрийскому стиху, который передавал ощущение поэзии, но при этом унифицировал разные по стилю и форме оригинальные стихотворения[227]. Поэтому не только переводчики, но нередко и поэты и писатели вполне удовлетворялись воссозданием «духа и силы» оригинала. Для русской теории перевода эта идея была не нова. Подобные мысли высказывал Иоанн Экзарх Болгарский (вторая пол. IX – первая треть X в.), который считал, что прежде всего необходимо переводить «силу и разум» оригинала, т. е. значение и внутренний смысл слова[228].

Интересно, что в 1774 г. в «Наставлении хотящим быти писателями», переделанной версии «Двух эпистол», Сумароков говорит уже лишь о передаче силы оригинала:

Когда переводить захочешь беспорочно,

Во переводе мне яви ты силу точно[229].

«Эпистола…» отражает взгляды того времени на поэтический перевод, но она никогда не была настольной книгой переводчика стихов и не имела большой популярности среди современников, предпочитавших «Поэтическое искусство» Буало, откуда Сумароков почерпнул немало идей[230].

Соперничая с Сумароковым за звание «русского Буало», Тредиаковский в 1752 г. перевел стихами «Поэтическое искусство», а вместе с ним – «Послание к Пизонам» Горация, которое превратил в прозаический трактат о поэтике. Н. Ю. Алексеева отмечает здесь влияние французской традиции с ее прозаическими переводами Горация, выполненными А. Дасье[231] и Н.‑Е. Санадоном[232], утверждая, что это была попытка показать, что прозаический перевод может сохранить поэзию оригинала[233]. Однако сам Тредиаковский в предисловии указывает, что решение переводить одно произведение стихами, а другое – прозой было прихотью переводчика, который мог поступить и наоборот или же вовсе перевести оба текста стихами или же прозой:

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь