Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
Если излюбленное образованными филистерами понятие упадка, направленное ими против современности, и имеет под собой какое-то основание, то это касается легкой музыки. Момент этого упадка осязаем и поддается точному определению. У Оффенбаха в высшей степени оригинальная и иносказательная изобретательность, яркая фантазия, удивительно легкая рука соединились с текстами, по праву пленившими Карла Крауса[42] своей полной глубокого смысла бессмыслицей. У Иоганна Штрауса, возможно даже превзошедшего Оффенбаха своей композиторской одаренностью – как гениальна тема «Императорского вальса» на фоне ритмических перепадов в схеме вальса! – этот упадок заявляет о себе в безвкусных либретто, равно как и в смутной инстинктивной склонности к напыщенным операм, перед которой, к слову, не смог устоять и Оффенбах в «Рейнских русалках». Вообще, чем претенциознее легкая музыка, вплоть до Пуччини, которого в некоторой мере можно к ней отнести, тем она хуже, и увлекает ее на этот путь как раз ее вялая самокритика. Крайне напыщенную ерунду представляет собой оперетта Легара о Гёте «Фредерика», с переработанным для нее текстом «Майской песни». Потомки Оффенбаха и Штрауса быстро промотали их наследство. Их ближайших последователей, еще хранивших верность своим лучшим дням, таких как Лекок, сменило мерзкое отродье венских, будапештских и берлинских «опереточников». Дело вкуса, что считать более отвратительным: будапештскую слащавость или брутальность пупхена[43]. Из грязного потока лишь порой выныривает что-то слегка изящное, как некоторые мелодии Лео Фалля или пара оригинальных идей Оскара Штрауса. Если бы мировой дух забрел в легкую музыку, он поступил бы с ней хотя бы в какой-то мере справедливо. Оперетты и ревю[44] вымерли, разумеется, приготовившись к своему радостному воскрешению в мюзиклах. Их конец, значительнейший исторический феномен позднейшей фазы легкой музыки, объяснят прогрессом, техническим и экономическим превосходством радио и кино, подобно тому как, скажем, китч в фотографии задушил его проявления в живописи. Но ревю исчезли и из кино, которое впитало их в начале 1930-х годов в Америке. Это опять же подрывает доверие к мировому духу: возможно, в ревю массам пришлись не по вкусу именно их нереалистичность и буйство воображения. Во всяком случае, их игривый, не сдерживаемый никакой ложной логикой поток мыслей всё равно куда лучше трагического финала во втором действии венгерских оперетт. В век рекламы охватывает ностальгия по старым «Бродвейским мелодиям»[45]. Сложно установить истинные причины умирания жанра европейской оперетты и ревю. Но с помощью общих социологических соображений можно хотя бы указать направление. Эти музыкальные типы тесно связаны с экономической сферой товарного обращения, а точнее, с конфекцией[46]. Ревю были местом показа не только наготы, но и платьев. Одна из самых успешных оперетт венгерско-венского образца, «Осенние маневры», прославившая Кальмана, родилась непосредственно из сети ассоциаций, связанных с конфекцией; эта связь ощущалась и во времена мюзикла, в таких шоу как «Булавки и иголки» или «Пижамная игра». Подобно тому как действующие лица, способ производства и жаргон оперетты отсылают к конфекции, ревю могут намекать на конфекционеров как на свою идеальную публику. Мужчина, реагировавший в Берлине при виде оголенной и при этом роскошно разодетой звезды словами «Да это же просто фантастика!», как идеальный тип был явно связан с индустрией готового платья. Поскольку за последние тридцать лет она, как и другие профессии в сфере товарного обращения, сдала свои позиции, по крайней мере в Европе, – по самым разным причинам, начиная с экономической концентрации и заканчивая тоталитарным террором, – эти типы якобы легкой музы утратили под собой реальную почву. Это нужно понимать не только в том узком смысле, что вымер специфический социальный слой, который ее ранее поддерживал, но скорее в более тонком – что с упадком сферы товарного обращения поблекли также представления и стимулы, которые пронизывали общество, пока эта сфера обеспечивала его моделями достижения индивидуального успеха. Онтология оперетты – это онтология конфекции. Но насколько старомодно сегодня звучит слово «конфекция», настолько же поизносился тип развлечений, вдохновленных этой сферой, – он будто всё еще спекулирует на реакциях, каковыми в гораздо более жестко организованном мире на него уже никто не отвечает. Детальное сравнение оперетты 1900–1930-х годов, с одной стороны, и мюзикла этого периода – с другой, скорее всего, выявило бы различия, в которых проявилось изменение форм хозяйственной организации. Мюзикл, не существенно изменившийся в художественном плане, в плане содержания и средств по сравнению с опереттой и ревю является более streamlined[47]. Перед лицом нынешних шоу, отполированных до блеска и упакованных в целлофан, оперетты и иже с ними кажутся неряшливыми и при этом, если можно так выразиться, подогнаны впритирку к своей публике, тогда как мюзикл в определенной мере переносит на музыкальный театр технологическое овеществление, свойственное кинематографу. Интернациональный триумф мюзиклов, например пьесы «Моя прекрасная леди», которая не удовлетворяет при этом даже самым вульгарным требованиям оригинальности и изобретательности, может быть связан именно с этим. Гальванизация музыкального языка и точных, почти с научной строгостью просчитанных эффектов доведена до того, что не остается никакого просвета, так что шоу, организованное по всем торгово-техническим законам, тем самым и создает иллюзию чего-то самоочевидного и естественного. |