Книга Введение в социологию музыки, страница 60 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.me

Онлайн книга «Введение в социологию музыки»

📃 Cтраница 60

Для описания поведения оркестрантов потребовалась бы феноменология упрямства. Главным тут является нежелание подчиняться. Оно особенно ощутимо у тех, кто в силу материала и формы своего труда считает себя художником, а значит, свободным художником. Но поскольку подчинения здесь технологически требует сам предмет и поскольку в фигуре дирижера к личному авторитету смутно примешивается авторитет профессиональный, изначальное сопротивление вынуждено подыскивать себе обоснования. Их находится предостаточно. В том, как дирижеры в финале успешного выступления предлагают оркестру подняться с мест, ощущается неумелая и усердная попытка внешне выправить неравные отношения, равно как и сладить с непрекращающимся сопротивлением, игнорирующим эту попытку, так как она ничего не меняет в самой основе этих отношений. Но там, где они чуют силу, упрямые готовы подчиняться. Социальная психология оркестранта носит эдипальный характер, колеблющийся между протестом и покорностью. Сопротивление авторитету сместилось: то, что когда-то было бунтом и всё еще может ощущаться в качестве такового, обращается на те аспекты авторитета, в которых он компрометируется как недостаточно авторитарный. Из своей молодости я помню одного позднее ставшего знаменитым музыканта, тогда оркестранта. В пору своего бунтарства он забавлялся тем, что пририсовывал к посмертной маске Бетховена усы. Я предсказывал нашему общему учителю, что когда-нибудь он станет ярым реакционером, и он не обманул моих ожиданий. Габитусом упрямства отмечены все те анекдоты, что распространяют оркестранты: в них современным композиторам самых разных школ приписывается, например, что они, мол, не заметили, как какой-нибудь трубач намеренно не транспонировал свою партию и сыграл неправильно. Сомнительна подлинность этих историй, но не то, что они сообщают о духе оркестра. Эдипальный тип склонен враждебно относиться к современности; отцы должны быть правы, а дети – нет. Акт саботажа, преднамеренная ошибка в исполнении тем самым отыскивает свой объект там, где за этим актом заранее стоит более сильный авторитет, авторитет communis opinio, – в современной музыке. Хотя к авторитетам и можно порой придираться, но лишь к тем, чей авторитет еще не подтвержден: их-то и считают бездарями. У подобных историй слишком много источников, чтобы можно было поверить в успех этого шуточного эксперимента; к тому же оркестровое звучание сложного произведения настолько поражает того, кто слушает его в первый раз, даже композитора, столь разнообразно оно в силу своей интенсивности даже для самого точного воображения, что ошибки слуха, если они и проскальзывают, мало о чем говорят. Надежность физического слуха вовсе не обязательно гармонирует с точностью глубинного представления.

Садистский юмор оркестрантов наводит на размышления о шутках музыкантов в целом. Эта профессия очевидно располагает к шуткам: к розыгрышам, непристойностям и прежде всего к каламбурам. Понятно, что всё это куда слабее прижилось в собственно буржуазных профессиях, где запреты строже. Но и среди художников и интеллектуалов, которым многое, так сказать, сходит с рук, музыканты, пожалуй, бьют рекорды. Их юмор простирается от острот до глупостей или грубых непристойностей. Данная тенденция, должно быть, обусловлена интроверсией, этим априори музыкантского поведения. Либидо, выражаясь языком психоанализа, обращено внутрь; но в безόбразном пространстве музыки многие способы сублимации ему недоступны. Иногда эти шутки выплескиваются далеко за рамки интеллектуальных способностей, которые выказывают соответствующие музыканты. Их словесные ассоциации имеют что-то общее с языковым характером музыки, с местью языку, которая остается сокрытой от самого говорящего. Чем выше музыкальная одухотворенность, тем ниже порой опускаются шутки, как в письмах Моцарта его аугсбургской кузине. Даже у Вагнера встречаются щекотливые остроты; Ницше их ему в свое время припомнил. Злопамятность оркестрантов находит прибежище в каламбуре. В оркестровых партиях одной пьесы, которая весьма неудачно называлась «Fanal» («Маяк»), заглавие исправили на «Banal» («банальный»). «Pli selon pli»[203] Булеза окрестили в Париже «L'après-midi d'un vibraphone»[204]. Тут вложено всё разом: посвящение Малларме, сладость звучания, как у Дебюсси, предпочтение, оказываемое соответствующему инструменту, большая продолжительность и прежде всего то, что технология изгнала неоромантически-виталистских фавнов образца 1890 года. Шутки подобного рода во многом исходят от коррепетиторов[205], занимающих в оркестровой иерархии промежуточное положение. Придумывают их и дирижеры, в натуре которых немало от оркестранта. По своему типу это шутки конферансье, переходная форма между духом музыканта и актера.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь