Книга Введение в социологию музыки, страница 61 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.me

Онлайн книга «Введение в социологию музыки»

📃 Cтраница 61

Коллективный менталитет оркестрантов, разумеется, отнюдь не свойственный всем индивидам, в сфере я-психологии обусловлен разочарованием в профессии. Многие из них не хотели изначально становиться музыкантами, бóльшая часть струнников точно; лишь сегодня это, должно быть, изменилось: даже молодые музыканты благодаря защите профсоюзов получают за свой труд достойную плату. То, что непосредственное встраивание музыки в общество угрожает ей самой, резко проявляется как раз в социальном институте, который защищает оркестры от общественной эксплуатации, – в профсоюзе. Договоры о тарифах, ограничение рабочего времени, соглашения, сдерживающие несправедливые требования, при нынешних формах организации неизбежно снижают художественный уровень. В них воплощается строптивость того ударника, который во время исполнения одного вагнеровского произведения сидел в оркестровой яме, играл в карты, быстро подбегал к треугольнику, чтобы в него ударить, а затем возвращался к игре в скат, будто музыка мешала его работе. Охрана труда, в которой безусловно нуждаются музыканты в условиях системы, основанной на прибыли, одновременно ограничивает возможность определения их деятельности не абстрактным рабочим временем, а неотъемлемым в музыке качеством самого дела, о котором должен печься тот, кто избрал музыку в качестве профессии. Он восстал когда-то против механизма самосохранения, даже если этого не осознавал. Он хочет зарабатывать на хлеб неприбыльным занятием, с самого начала обвести вокруг пальца рационализированное общество. Юноши из немецких романов воспитания рубежа веков, втянутые в школьную машинерию, в музыке ищут мир, способный ей противостоять; их прототип – Ганно Будденброк[206]. Но общество требует свое. Оно оставляет признание и сносное существование за исчезающим меньшинством, как правило, за исключительно одаренными, причем одаренными чисто технически; десятилетиями оно вознаграждает среди них в основном тех, кого с определенной долей произвола отбирают такие монополистические институты, как крупнейшие музыкальные агентства, Dépendencen[207] радиоиндустрии и индустрии грамзаписи. Будучи исключением, звезды подтверждают правило – приоритет полезного труда, равно как и то, что истеблишмент ничего не имеет против духа, если только дух играет по правилам системы конкуренции или приспосабливается к ее последствиям. Однако к большинству те, кто заправляет музыкальной жизнью, поворачиваются спиной. Истина, согласно которой средняя производительность не является эстетическим критерием и противоречит самому понятию искусства, становится идеологией. Музыкантов, пусть и смутно, но устремленных к абсолюту, общество непременно наказывает за эту устремленность, ставя им в вину как раз то, что они его не достигают. Социальная психология, которая свысока смотрит на ресентимент оркестрантов, именно поэтому оказывается ограниченной – она не признает права на этот ресентимент. Оркестрантам наглядно демонстрируют то, что втайне пронизывает всю буржуазную культуру и что хорошо знал уже Фрейд: жертвы, которых она требует от своих адептов и которые они приносят, будь то ради самосохранения или во имя дела, остаются напрасными; по крайней мере, их эквивалент случаен.

Жертвы эти так же иррациональны, как в мифе. То, что приходится делать оркестранту, – они называют это «службой», – по духовно-музыкальному значению и по тому удовлетворению, которое испытывает индивид, никак не соотносится с утопией, которой когда-либо предавался всякий; рутинность, шаблонность или низкое качество большинства отдельных действий, исчезающих в tutti[208], наконец, зачастую лишь мнимое превосходство дирижера навевают скуку. «I just hate music»[209]. Позитивизм оркестрантов, ориентирующихся на то, что можно контролировать, – звучные аккорды, точные вступления, способность четко отбивать сложный ритм, – это не просто отражение присущего им конкретизма. В этих аспектах, на их взгляд воплощающих суть их действий, и заключена любовь к делу, которая когда-то их воодушевляла. Претерпев унижение, эта любовь выживает лишь в форме профессиональной категоричности. Ее враждебность по отношению к духу, которую она, кстати, разделяет со всеми коллективами, поддерживающими свое единство за счет идентификации друг с другом в противовес отдельной личности, несет в себе и нечто истинное – емкий и неопровержимый опыт узурпаторского аспекта духа в условиях господствующих в обществе производственных отношений. Иногда они находят утешение в хобби, предаваясь, например, фанатичному чтению или что-то коллекционируя. От изначальной захваченности музыкой, от мечты, что всё могло бы быть иначе, остаются одни лишь добрые намерения, поскольку это Иное предстает перед ними в обличье технической компетентности и тем самым перестает быть Иным. Когда оркестранты, вместо того чтобы, подобно культурным потребителям, впадать в восторг, брюзгливо и раздраженно цепляются за свои четверти и шестнадцатые, они, в свою очередь, чествуют музыку, в которой любой дух лишается объективности, если не стал конфигурацией нот. Утопии, которая когда-то их коснулась, присущ осадок бессмысленного, тусклого и деформированного; нормальное она отвергает. Этот осадок предстает в облике памятника бесконечному поражению. В оркестрантах есть что-то от кафковского голодаря[210] или тех артистов, что за мизерную плату из чистой любви к искусству разучивают опасные для жизни трюки. Бессмысленность этих трюков в качестве протеста предъявляет осмысленности упрек в том, что та сама является не чем иным, как механизмом самосохранения. Великая литература XIX века, не упоминая оркестра, запечатлела это в образах: Грильпарцер – в несравненной новелле о бедном музыканте, Бальзак – в друзьях Понсе и Шмуке[211], социально изувеченных чудаках, которых губит пошлость нормального общества. Такие эксцентричные персонажи лучше репрезентативных данных показывают, что происходит с музыкой в обществе. Хотя философский идеализм был вынужден спуститься со своих высот, он отчасти сохраняет верность истине в обыденном словоупотреблении, где идеалистом зовут того, кто в угоду общественно порицаемому spleen[212] отказывается от роли, которая ему предуготовлена. Дефекты его унижения воплощают нечто более высокое и всё же наносят вред искусству, которому он, на свою беду, хранит верность.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь