Книга Введение в социологию музыки, страница 58 – Теодор В. Адорно

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.me

Онлайн книга «Введение в социологию музыки»

📃 Cтраница 58

Тем не менее камерный ансамбль, как и любой другой, страдает от глубокого противоречия. Ансамбли являют собой подобие творческого, самопроизвольного и спонтанного, многообразия, порождающего целое, и они ожидают, что последнее родится само собой. Но в эстетическом плане акт синтеза может осуществлять лишь кто-то один, и тем самым многообразие, само по себе уже являющееся эстетической иллюзией, низводится до иллюзии повторно. В хорошем струнном квартете каждый исполнитель, по сути, должен быть высококвалифицированным солистом, но быть им при этом не вправе. Типичные разногласия в струнных квартетах, способные положить трагический конец их существованию, вызваны не только финансовыми вопросами, но и антиномией: в квартете требуется как автономная активность индивидов, так и их гетерономное подчинение индивидуальной воле, которая предстает своего рода volonté générale[196]. В таких внутренне-музыкальных конфликтах проявляются конфликты общественные. Принцип единства, проникший в музыку из общественного контекста как черта авторитарного господства и придавший ей, уже имманентно, строгость, в музыкально-эстетических взаимосвязях также действует репрессивно. В средоточии искусства общество отращивает жало. Музыка подает себя так, будто каждый играет сам по себе и из этого рождается целое; но порождается целое лишь упорядочивающим и уравнивающим центром, который, в свою очередь, отрицает индивидуальную спонтанность. Необходимость такой координации, разумеется, усиливается в оркестре, где «социальный вакуум» образуется уже за счет того, что никто не может уследить за несчетным количеством участников, как это еще возможно в камерных группах. Кроме того, в традиционных оркестровых партитурах отдельные, не солирующие, партии прописаны не настолько подробно, чтобы их исполнение без дирижера могло вообще гарантировать осмысленное целое. Оркестровый аппарат отчужден как от самого себя – ведь ни один исполнитель никогда не слышит в точности всего, что одновременно звучит вокруг, – так и от единства исполняемой музыки. Это взывает к отчужденному институту дирижера, в отношениях которого с оркестром, музыкальных и общественных, отчуждение только усиливается. В этих проблемах обществу будто возвращается то, что оно сокрыло в таинственных глубинах целостной ансамблевой музыки. В прегрешениях дирижера обнаруживается нечто от негативности великой музыки как таковой, от откровенно насильственного в ней.

Прегрешения эти суть не просто деформации, но следствие положения дирижера: иначе их вряд ли можно было бы наблюдать с такой регулярностью. Само собой, они усугубляются постоянным искушением, никак не связанным с самой музыкой, – желанием собрать публику. Так как музыка нуждается в дирижере, хотя, выделившись из нее в одиночную фигуру, он как раз противостоит тому, что могло бы быть многоголосием, и так как в господствующей музыкальной индустрии интеграция усилием одной-единственной воли всегда остается ненадежной, ему приходится компенсировать это, развивая в себе чуждые самому предмету свойства, которые легко вырождаются в шарлатанство. Без иррационального surplus[197] личного авторитета едва ли можно было бы добиться от оркестра, лишенного непосредственного представления о собственном звучании, единства, не говоря уже о воображаемом целом. В предустановленной гармонии с этой иррациональностью оказываются общественные потребности, прежде всего потребность в персонализации[198], идеологической консолидации предметно-объективных функций в отдельно взятой личности; эта тенденция тенью следует за реально прогрессирующим общественным отчуждением. Дирижер становится олицетворением того, кто непосредственно контактирует с публикой, хотя его собственное музицирование при этом необходимым образом отчуждено от нее, поскольку сам он не играет; так он превращается в музыканта-актера, и как раз это противоречит адекватному исполнению. Актерство производит эффект не только на людей, далеких от музыки. Известно юношеское изречение Вагнера: быть не кайзером и не королем, а дирижером на сцене[199]. Cтруктуре крупных композиций от Вагнера до Малера, и даже, возможно, Рихарда Штрауса, имманентна модель охватывающего целое и контролирующего дирижера; на ней лежит вина за иллюзорный характер массива позднеромантической музыки. Вместе с тем в конце XIX века важность фигуры дирижера возрастала пропорционально усложнению произведений. Бранное слово «капельмейстерская музыка», бросающее упрек в несамостоятельности столь многим претенциозным пьесам, выдает за индивидуальную оплошность гораздо более объективное положение дел, в котором надлежит разобраться с социологической точки зрения. Когда сфера обращения экономически расцвела, в центре внимания оказался и дирижер, музыкальный посредник в чистом виде; но так как он, собственно, так же мало обладал реальной властью, как и его экономический прототип, в нем всегда было нечто обманчивое. Кстати, тому, кого в области эстетической иллюзии не отпугивает идеология подлинности, стоило хотя бы в общих чертах исследовать близость актерского мастерства и музыки; эта близость, конечно, не является симптомом распада, как неверно полагал Ницше, но обнаруживает единство временны́х искусств в их миметическом импульсе. Как в докапиталистические времена слабо различали в социальном плане жонглера[200] и бродячего музыканта, так и сегодня могут подобным образом чередоваться, а нередко и совпадать в одном человеке актерское и музыкальное дарования.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь