Онлайн книга «Античная наука в социальном и культурном измерении»
|
Представленная выше схематическая картина скрывает множество продолжительных споров и острых разногласий относительно роли христианской религии и теологии в развитии науки Нового времени. Как пример противоположных позиций в новейшей литературе можно привести работы Вуттона и Ф. Коэна. Первый в одностраничном комментарии отрицает значение религии в научной революции XVI–XVII вв.; второй доказывает, что в возникновении современной науки огромную роль сыграла ее встроенность в религиозную, в конечном итоге, систему ценностей – в то, что он, вслед за Максом Вебером, называет «исключительно мирской ориентацией», развитой в латинском христианстве[488]. Подобно многим историкам, Коэн считает само собой разумеющимся, «что в любой цивилизации до Нового времени люди заимствовали свою основную ценностную ориентацию из господствующей религии»[489]. Но хотя он, в отличие от Вуттона, вовсе не склонен преуменьшать вклад греков в становление науки, понятие религиозных ценностей или даже просто ценностей ни разу не фигурирует в его главе о греческой науке. Причина этого ясна: греческая наука и ее ценности не имели практически никакого отношения к греческой религии. Вопреки популярному когда-то тезису греческая наука не возникала из религии, как считал Фрэнсис Корнфорд[490], не находилась первоначально под ее контролем, а позже не боролась с ней за свою независимость, не стимулировалась какими-то религиозными установками и убеждениями и не ограничивалась ими. Какой бы вариант взаимоотношений науки и религии в Западной Европе мы ни предпочли, позитивный, негативный или их комбинацию, проекция этих взаимоотношений на античность (до победы христианства) будет ошибочной. Не потому, что там была другая наука, а в силу принципиально иного характера греческой религии и, соответственно, ее ограниченной роли в формировании социально принятых ценностей. Греческая наука возникает в обществе, далеко продвинувшемся по пути секуляризации, в обществе, где не было ни сословия жрецов, ни теологии в том смысле, в котором она существует в монотеистических религиях[491], ни санкционированного религией и сколько-нибудь обязательного представления о физическом мироустройстве. Этические нормы и ценности этого общества лишь в очень незначительной степени основывались на религии[492], так что наука на пути превращения в автономный социальный институт пересекалась с ней лишь в нескольких драматичных эпизодах. Известные процессы по обвинению в нечестии, имевшие место в Афинах последней трети V–IV вв. до н. э., были в большинстве своем политически мотивированы и направлены против тех, кто, с точки зрения обвинителя, не почитал или оскорблял богов, почитаемых полисом[493], ибо гнев и месть богов легко могли перейти с самого нечестивца на весь полис. Помимо тех, кто действительно профанировал мистерии или разрушал статуи богов, эти процессы затрагивали и философов, в частности Анаксагора, Диагора с Мелоса, Сократа, позже Феофраста и Феодора из Кирены (младшего), прозванного атеистом. Из них лишь один Анаксагор, обвиненный в нечестии из‑за своей близости к Периклу в трудный для последнего момент, занимался астрономией: он первым правильно объяснил лунные затмения и утверждал, что Солнце – это раскаленная каменная глыба (59 А 42). Последний тезис относился к физической астрономии, являвшейся частью натурфилософии, а не к астрономии математической, которой в Афинах того времени беспрепятственно занимались Метон, Евктемон, учитель Платона Феодор из Кирены (старший), Гиппократ Хиосский, его ученик Эсхил и др. Судя по откликам афинских комедиографов, именно натурфилософские спекуляции «о том, что наверху, и о том, что под землей» (τὰ μετέωρα καὶ τὰ ὑπὸ γῆς) вызывали подозрения, что их авторы «не признают богов» (Pl. Ap. 18b-c). |