Онлайн книга «Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы»
|
В ближневосточных религиях, как пишет Бирге, священной была не столько роща или группа деревьев, сколько одинокое дерево, в которое вселялся дух божества. В Греции же, по-видимому, большое значение имело пространство теменоса и связь деревьев с его границами. Это хорошо видно в начале «Эдипа в Колоне» Софокла, когда старый слепой Эдип в сопровождении Антигоны пересекает границу священной рощи. Антигона сразу именно по растениям опознает границу теменоса: А место здесь святое: Все виноградом поросло оно, Маслиной, лавром; рокот соловьиный Повсюду льется в зелени ветвей. Но вот сиденье из живого камня; Согни ж колени; старческой стопою Измерил путь ты долгий, мой отец[859]. Вскоре появляется страж святилища Евменид и сообщает Эдипу, что ему тут не место и он должен покинуть священную рощу. Эдип отказывается покинуть рощу и встать с камня. И далее, что особенно примечательно, он обращается к роще: О рой могучих, грозноликих дев! У вас впервые я согнул колени, Пройдя рубеж аттической земли; Явите ж милость Фебу, милость мне. Он сам в тот день неслыханных гаданий От долгих мук мне отдых предвещал. «В предельный край, – так молвил он, – придешь ты. Богинь Почтенных утомленный гость; Там склон настанет горемычной жизни…[860] Эдип достигает границы «предельного края», которая одновременно оказывается границей человеческого и божественного, но и границей жизни и смерти. Эдип обращается к деревьям: Отличие греческих богов от варварских в значительной степени определяется красотой и благодатью, разлитых в пространстве священной рощи, в которой они обитают. Даже Евмениды, которых страж их святилища называет «Земли и Мрака грозными исчадьями»[862], обитают среди лавров, маслин, винограда и в воздухе, напоенном соловьиным пением. У Гомера прекрасный сад Калипсо является одним из способов завлекать ее жертв[863]. И эта лучезарность ἄλσος свидетельствует о переходном характере рощи или сада, его существовании в состоянии лиминальности. Любопытно, что у варварских народов лес, населенный их богами, кажется античным авторам воплощением беспросветного ужаса и мрака. Столетия спустя после Софокла римский поэт Лукан в «Фарсалии» опишет такой священный лес варварских богов. Не могу удержаться от того, чтобы не привести длинную цитату: Был там священный лес, он веками стоял, нерушимый, И под сплетеньем ветвей царили густые потемки. Солнце согреть не могло холодного мрака дубравы. Не населяли тот лес ни сильваны, ни сельские паны, Не было нимф – властительниц рощ, но стояли святыни Варварских грозных богов с алтарями кровавых служений; Был этот сумрачный лес окроплен человеческой кровью. Ежели верить молве и ее суеверным преданьям, Птицы боялись сидеть на этих заклятых деревьях, Звери – в берлогах лежать; не льнул к этим зарослям ветер, И не скользила по ним, из черных туч вырываясь, Молния; ибо листвы ни единый зефир не касался, Собственной дрожью она трепетала. Здесь много потоков Черной водою течет, и богов кровожадных кумиры Будто обрубки торчат, не украшены силой искусства. Самая ветхость и гниль истлевшего дуба ужасны В этих кумирах: богов в их обычных святых изваяньях Так не страшатся; а здесь особенный ужас внушало То, что не знали богов, которых боялись. Шептали, Будто утроба земли гремела порой, содрогаясь, Будто сгибалися вдруг и вновь выпрямлялись деревья, Будто без искры огня пожаром светилась дубрава, И копошились везде, дубы обвивая, драконы. Не посещали ее из соседних племен богомольцы, Лес уступили богам. Пусть Феб в высоте пламенеет Или царит непроглядная ночь, – даже жрец не решится Близко к нему подойти и увидеть хозяина рощи[864]. |