Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Достал «Имена». Кажется, из тех, о ком ты в этой книжке пишешь, я остался один. И поэтому с особым волнением перечитал пространную надпись, сделанную тобой. Половина текста – слова Бунина, которыми ты венчаешь книгу. Могла бы, по известной манере большинства авторов, отослать меня к ним – мол, смотри стр. 229. Но ты старательно переписала их своим летучим почерком: «В сущности все мы, в известный срок живущие на земле вместе и вместе испытывающие все земные радости и горести, видящие одно и то же небо, любящие и ненавидящие в конце концов одинаковое и все поголовно обречённые одной и той же казни, одному и тому же исчезновению с лица земли, должны были бы питать друг к другу величайшую нежность, чувство до слёз умиляющей близости и просто кричать должны были бы от страха и боли, когда судьба разлучает нас, всякий раз имея полную возможность превратить всякую нашу разлуку, даже десятиминутную, в вечную…» Щекоч. Два дня из многих Лишь друзья способны наградить человека точным прозвищем. Юра Щекочихин стал Щекочем – непоседливым, жужжащим, перелетающим с места на место, задевающим окружающих, без дела не жалящим, никого не оставляющим равнодушным, мгновенно включающим в своё поле себе подобных. Ведь невозможно было не откликнуться на клич «Щекоч утром прилетает», «Щекоч прилетел» или не пожалеть о том, что «Щекоч вчера вечером улетел». Он неизменно пребывал в движении. Мы по большей части занимаемся чем-то, а Юра занимался кем-то. Встречал, устраивал, провожал, знакомил, добивался приёма, выбивал справки, прятал, кормил, вытягивал, объединял, спасал, советовал, предупреждал. И всегда всё с полной отдачей, не думая о сакраментальном «что это мне даёт». Задание актёру. Арктика, ты – ледокол. Двигайся вперёд. Преодолевай сопротивление воды, раздвигай торосы. Не останавливайся. Назад ходу нет. Только вперёд. Это упражнение для Юры. Он бы понял, что требуется. Барьеры, шлагбаумы, любые препятствия вызывали у него приток сил. Сегодня сразу же становилось началом завтра. Взять короткую передышку, любым способом забыться, и наутро – вновь с головой в водоворот событий. Чтобы постоянно действовать, надо обладать тайным запасом оптимизма. Откуда Щекоч его черпал? Не знаю. Надо очень любить жизнь, верить ей, чтобы так безоглядно рисковать собой, как Юра. В те бандитские годы, возвращаясь ночью домой (особенно вернувшись из других краёв), входя в тускло освещённый двор, я ловил себя на том, что во мне автоматически включается сигнал «Внимание! Осторожно!». И в подъезде, пока за тобой не захлопывалась дверь в квартире, он не отключался. И на тёмной улице, при виде идущего навстречу человека, немедленно срабатывал. Я презирал себя за эту зависимость, но такова московская житуха девяностых. Каким образом Щекоч сохранял интерес к театру, книгам, друзьям, находясь в эпицентре чудовищно агрессивного люда? Наверное, нет единственно точного ответа, но предположу, что представители низших и высших кругов криминала были для него персонажами, достойными пристального изучения. И чем выше взобрались на верхушку жизни, тем страшнее и азартнее. У подножия – мелюзга, а наверху… О стаях сгруппировавшихся подростков он рассказывал потешные истории, а о миллионерах-горнолыжниках говорил с профессиональным восторгом, отдавая дань размаху их деяний. |