Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
О елях, клёнах и берёзах будут говорить и в «Трёх сёстрах». Барон, уходя на дуэль, остро чувствует, насколько наша жизнь не соответствует их красоте. Симов, при переезде театра в Камергерский переулок, получил задание, удивившее его новизной. Декорация, в отличие от той, что была в «Эрмитаже», должна быть лишена «пасмурности», на что указывал автор. Его просили дать «контраст между праздничной природой и кучкой скучающих людей». Насчёт «скучающих» Симов мог что-то не так передать. В спектакле о скуке болтали раздражённые, пьяные, неудовлетворённые люди. Они не скучали, а маялись, сходили с ума от тягости собственного существования. Однако театр решил не изображать их страдания во всемирно-минорном тоне, лучше на фоне праздничной природы. Он уловил новые чеховские интонации. Перед зрителями предстала «золотая осень» в левитановском духе. Солнечные пятна, желтизна, блеск крыши старой оранжереи. Чехову посыпались письма от режиссёров и Книппер о том, насколько легче теперь играть, актёры оценили красоту золотистых деревьев. (Золотистые или сухие, деревья и впрямь занимают в поэтике Чехова особое место. Они в чём-то родственны людям, проживают жизнь вместе с ними, радуют их и страдают от невнимания и жестокости.) Восприятие МХТ особенностей чеховской драмы стало объёмнее. Всё увиделось противоречивым, спектакль обрёл мощное лирическое звучание. И в то же время полнился весельем (в «Чайке» юмор практически отсутствовал). Профессор Серебряков, покидая усадьбу, на радостях расцеловывает всех, даже жену, уезжающую с ним. Когда спохватился – замялся… и… махнул рукой. (А что если он в порыве чувств целует её за то, что не остаётся, а едет с ним?) План постановки впервые писался во время читок и разбора. Станиславский предчувствовал – постигая пьесу, он создаёт структуру своего сценического языка. Не помню кто, но точно заметил, что в чеховской драматургии заложена формообразующая энергия. Она разрушала устоявшиеся сценические каноны, устанавливала новые связи между театром и жизнью. Эта энергия подталкивала Станиславского к спектаклю нового типа, к осознанию себя не переводчиком литературы на сцену, а автором спектакля. Он ещё не мог спорить с драматургом, но и не сдерживал авторский порыв. Немирович-Данченко как никто ценил фантазию партнёра, но страшился крайностей. Станиславский в молодости вышел в Отелло с самурайским мечом на бедре, а на плече – вертикальный эполет, виденный на какой-то фреске. Он питал слабость к неожиданностям и знал: эксцентричные ходы разрушают привычное. На репетициях «Дяди Вани» Станиславский, конечно, улавливал некоторую снисходительность Владимира Ивановича к его предложениям. Словно им не хватает серьёзности. Это задевало самолюбие, провоцировало не споры, а ссоры. Он не желает новизны ради новизны. Да, фетишизация текста раздражает. Театр – не слова, а рождаемые ими ассоциации. Спектакль вбирает в себя мысли и чувства не только литературного, ещё и театрального автора. Неужели «Чайка» не убедила в силе сценических средств? В Петербурге – Комиссаржевская! У них Роксанова… Ясно, когда все играют отменно, спектакль – лакомство для гурманов. Но вот центральная, ладно – пусть две центральные роли не удались, а зритель валит на пьесу, в которую сам автор уже не верил. |