Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Он обладал редким даром видеть бессмертное в обыденном. Созданное им направление в искусстве театра тесно связано с поисками живописцев той поры. Для одних – река, в которой купаются, ловят рыбу, полощут белье, а для художника – «Над вечным покоем». Левитану «Чайка» в МХТ показалась лучше, чем в чтении. Он писал: «От неё веет той грустью, которой веет от жизни, когда всматриваешься в неё». «Новое время» недоумевало по поводу желания Прозоровых вернуться в родные места, не преминув заметить: Басманная улица неблагоустроенна. А у Леонида Андреева вырвалось: «Как жаль сестёр!.. И как безумно хочется жить!» Для кого-то – генеральские дочки с жиру бесятся. Станиславский ощутил в их томлении ту неудовлетворённость собой, что свойственна мыслящим, тонким натурам. В самом деле, можно ли сохранять спокойствие, если забываешь, как по-итальянски «окно»? Спектакль МХТ был напоён тоской по жизни, сходной с величием природы. Ели, клёны, берёзы… В последний раз любуясь ими, уходящий на смерть барон Тузенбах оценил их красоту и отсутствие жизни, ей соответствующей. Точно заметил Станиславский: всё зависит от того, какие «стены» режиссёр закажет для спектакля. Он выстроил в «Сёстрах» такие стены… Между ними разместилось то, что не планировалось, а ворвалось как бы само собой. Неожиданности, что возникают по ходу репетиций, как бы помимо воли режиссёра, тесно связаны с его потаёнными мыслями, чувствами. Они часто оказываются самым ценным и незаменимым. Воздух спектакля был насыщен предощущением чуда, которое должно прийти. «Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно, но мы для неё живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим её – и в этом одном цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье». Монологом Вершинина, произносимым под дикие пьяные песни, несущиеся со двора, Станиславский выражал на сцене то, во имя чего он, как режиссёр, затевал спектакль. «…Было приятно слушать его голос, который я уже любила, смотреть на его глаза, устремлённые куда-то вдаль, и тихо посмеиваться от какого-то внутреннего волнения, когда он говорил. У Вершинина-Станиславского все эти тирады о счастливой жизни, все мечты о том, чтобы начать жизнь снова, притом сознательно, звучали не просто привычкой к философствованию, а чувствовалось, что это исходило из его сущности, давало смысл его жизни, давало возможность идти поверх серых будней и всех невзгод, которые он так покорно и терпеливо переносил». Так Книппер писала о Станиславском-Вершинине. А вот об Астрове: «Когда я чувствовала на себе его влюблённый взгляд, полный лукавства, слышала его ласковую иронию: “Вы хитрая”, мне всегда досадно было на “интеллигентку” Елену, что она так и не поехала к нему в лесничество, куда он её звал». Сходство ощущений понятно. Оба героя – личности редкого обаяния. Секрет их неотразимости в заразительной вере в жизнь и жажде деятельности. Оптимисту это придавало сил, пессимисту открывалась порочность уныния. Восторг Вершинина от солдат, погасивших пожар, радость Астрова от берёзки – родственные чувства. Поступок наполняет гордостью. Вдруг помянут, когда «всё нынешнее будет казаться и угловатым, и тяжёлым, и очень неудобным, и странным»? Предвкушая пору, которой ему не дождаться, подполковник стенал: «О, наверное, какая это будет жизнь, какая жизнь»… |