Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Драматург и режиссёры очутились на перекрестке судьбы. Душевное одиночество и тревога о будущем служили их объединению. И разъединению. Чехов испытывал горькое чувство итоговости. Он не позволял себе демонстрировать знание неотвратимости скорого конца. Но не было сил строго следовать этому правилу. Жажда активной деятельности походила на рецидивы когда-то присущего ему жизнелюбия. Мысль о том, что «отжил», ощущение ненужности не покидало. Похоже, оно отразилось в финальной картине последней пьесы. Забытый, больной Фирс заколочен в стенах большого старого дома… Антон Павлович пытался приглушить безнадёжность своего положения иронией, самоиронией, но это не давалось с прежней лёгкостью. Не в этом ли секрет его исступленного желания видеть «Вишнёвый сад» комедией? Немирович-Данченко страшился «трещины» между ним и Станиславским. Сдержанный и педантичный, он за внешней благообразностью скрывал кипучую, страстную душу. Место художественного директора не принесло славы. Угнетало, что К. С. не признал его права на равное себе положение в режиссёрском деле. Это могло бы компенсировать силы, отдаваемые театру. Он метался между желанием уладить конфликт и поставить Алексеева на место. Необходимость решений, от которых многое зависело, вставала перед ним с той определённостью, с какой перед героями пьесы – вопрос: что будет с садом? Станиславский устал надеяться на понимание. Пять лет он напрасно ломал самолюбие и подчинялся. Отдал всё, чего партнёр желал, – и очутился на вторых ролях, без права открыто выражать собственное мнение. Он не делал тайны из того, что в режиссуре «самонадеян» и считает себя сильнее. Не скрывал и того, что ему плохо и одиноко в театре: «…Я страдаю, видя поругание того, что мне свято и дорого». Искренность усугубляла раздор. Как можно мириться, что МХТ пятится назад к Малому? Свойственная ему катастрофичность восприятия всего, что творится в театре, – «караул!» – приняла скрытую форму. Замкнулся: не откровенничать, не бороться, ничего не требовать, не настаивать, – пусть «чистое дело вывезет». Таким делом мог стать «Сад». «Потрясён, не могу опомниться. Нахожусь в небывалом восторге. Считаю пьесу лучшей из всего прекрасного, Вами написанного. Сердечно поздравляю гениального автора. Чувствую, ценю каждое слово. Благодарю за доставленное уже и предстоящее большое наслаждение», – из телеграммы, отправленной Константином Сергеевичем после прочтения «Вишнёвого сада». «Обезумел от пьесы, – подтверждает Книппер. – Первый акт, говорит, читал, как комедию, второй сильно захватил, в третьем потел, а в четвёртом ревел сплошь». После читки труппе К. С. пишет Чехову, что, привыкнув «к смутным впечатлениям» при первом чтении его пьес, боялся второго. «Куда там!! Я плакал, как женщина, хотел, но не мог сдержаться». Оглядываясь на всё, что случилось с той поры, когда Станиславский нехотя взялся за «Чайку», ясно, что его реакция на «Вишнёвый сад» – не быстролётная экзальтация, часто охватывающая людей театра. Он по-женски плакал, оттого что персонажи напоминали близких людей. И от возможности вновь обрести себя в работе над чеховской пьесой. Прочь нудные споры и жалобы на здоровье. Станиславский «ожил» с «Садом». Его восторженное состояние было сродни чувству Любови Андреевны Раневской, после долгого отсутствия вернувшейся в свой дом. Как и она, Станиславский не учёл: обстоятельства складываются не столь благоприятно, чтобы забыть прошлое. (Если его вообще можно забыть.) |