Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Ефремов у меня дома, на рижском «Лешем», в Мелихово, на сдаче макета. Но если единственный день… Олег Николаевич ночью в кабинете наедине с неожиданным известием об уходе актёров, с которыми он связывал будущее. Это отдельный сюжет. Не тревожить бы его, но что будет с «Кабалой святош»? Перед ответом он взял паузу, словно переводил вопрос на свой язык. Долго разминал сигарету, как делают курильщики, которые начинали с папирос. Кивнул – вот такие дела! Бросил мне пачку на столик. Не помню, сколько сигарет выкурили молча. Вдруг он произнёс: «Ну, бабе я прощу». Я вздрогнул. В этом было столько мужского великодушия, такая была высота, что не передать неповторимость интонации. Представляю, какой резонанс эти слова могут вызвать сегодня, но если учитывать всякие разности, то останется одна «Лисистрата». Ефремов не понимал артистов, перед которыми новое время открывало новые возможности. Для чего ещё что-то, если можно перестраивать театр? Он всегда со снисходительной улыбкой относился к тем, кому нужно сверх необходимого. В ресторане, после долгого перелистывания меню, решительно и с глубоким почтением к выбранному блюду: «Нам селёдки и картошечки». В наше последнее сидение за столом спросил: «Что пить будешь?» – «А ты что?» – «Я ничего». – «Ну и я ничего». Официантка не успела отойти, когда он небрежно бросил: «А красное вино у вас какое?» Она начала перечислять. «Принесите нам бутылку». И, уловив мой взгляд, развёл руками: «Радиация!» Огни большого города В МХТ всё – от медных ручек дверей до закулисья, требующего сосредоточенности, – отмечено единством общего и частного. Эсхил и «Эпидавр», Шекспир и «Глобус», Мольер и Комеди Франсез – высшие точки театральной истории, драма и пространство зеркалили друг друга. Своего часа ждал Чехов. Ни бархата, ни золота, ни хрусталя. Всё подчинено подготовке к моменту, когда отворится оливковый занавес с летящей на нём чайкой. В созданном Фёдором Шехтелем совершенном здании стиля модерн течь бы жизни, соответствующей гармонии, найденной архитектором. Но, видимо, это утопия. Иначе почему над парадным входом в театр – горельеф Анны Голубкиной – пловец отчаянно гребёт, сопротивляясь волнам, которые хотят накрыть его? Мало кто из моих сверстников знал, что проезд Художественного театра звался Камергерским переулком. Что тут, где кафе теснят друг друга, суживая пешеходный проход, разъезжали кареты. Здесь не всегда днём переливались, а ночью светились гирлянды, превращая небо во что-то киркоровское. На Дмитровке реклама мюзикла «Анна Каренина». (Ходасевич предвидел, что придётся организовать общество читавших книгу Толстого.) Там, у Театра оперетты, блёстки к месту, а в Камергерском… В Камергерском они низко висят и сияющей дуростью убивают фонари Шехтеля, перспективу и архитектуру несказанной ценности. В углу грустный Чехов. (То, что ему отвели место, где раньше был общественный туалет, заключу в скобки, чтобы не резало глаз.) Для оживляжа: на стене рядом с Чеховым – «репродукция» Айвазовского, знак европеизации. Тут – ни к селу ни к городу. А в начале переулка – памятник основателям МХТ. Идея (если это идея!) заимствована с известного снимка. Там Немирович, комплексующий из-за малого роста, стал на лестнице на ступеньку выше, чтобы не проигрывать К. С. |