Книга Замри. Роман с театром, страница 43 – Адольф Шапиро

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.me

Онлайн книга «Замри. Роман с театром»

📃 Cтраница 43

В семьдесят шестом году нам запретили играть «Иванова», спектакль, наиболее полно выражающий моё отношение к тому времени. Подходил к театру, и казалось, что его нет. Странное чувство – ты режиссёр и не режиссёр, жив и не живой. Так, наверное, чувствует себя ореховая скорлупа, оставшаяся без ядра. Каково же было Мольеру без «Тартюфа», Булгакову без «Бега» и «Зойкиной квартиры», без всего. После запрещения «Кабалы святош» Михаил Афанасьевич, сколько ни зазывали, не пришёл на «Дни Турбиных».

Тиран, тиран… Когда Мольер остаётся без «Тартюфа», без Мадлены и Арманды, он приходит к этому «тиран, тиран». Десяток зрителей зааплодирует. Другие будут жалеть Мольера: что ж он так поздно понял всё. Некоторым станет обидно, что унижался. Молодой любитель честных правил пригвоздит – не стоило. Что ему напоминать об Овидии, Пушкине, Булгакове? Мы с Ефремовым представляли зал и пытались понять, о чём с ним говорить.

Эта работа задумывалась, когда Ефремов не мог предположить, что в Москва получит два МХАТа. Мы сдавали макет в каземате на Тверском бульваре, а к репетициям приступили спустя пару лет в шехтелевском здании, передвинутом строителями на несколько метров. За это время Олег Николаевич устал. Его покидают актёры, которых по «современниковской» закваске он числил единомышленниками, отчаянный шаг раздела труппы не принёс ожидаемого. За бодрым тоном, с каким он планировал, совещался, реформировал, проступала тоска. Скоро эта тоска станет неотделима от Олега и болью отзовётся в каждом, кому он дорог. И всё же оставалось в Ефремове что-то вызывающее восхищение: умудрённость театром, мужество, с которым он встречал превратности судьбы, и упорство в театральной вере.

Роли Ефремова накрепко связаны с определённым жизненным периодом. В этом сила (и, возможно, слабость) уникального таланта. Он не брал верхние ноты в сценах, где Мольер полон надежд, но с какой же глубиной и горечью проживал его одиночество. «Не унижайся, Бутон!» ефремовский Мольер говорит не потому, что раскаивается в прошлом. Чего там – за «Тартюфа» боролся. И не потому, что человек вроде бы звучит гордо. «Не унижайся» – потому что тщетны попытки переломить предопределённость развития событий. Остаётся писателю – писать, актёру – играть. И, конечно, последний спектакль он доиграет до конца. В ответ на обещание Елены Сергеевны переписать роман для печати Мастер произнёс: «Чтобы знали… чтобы знали…»

Что до мольеровских слов о Людовике, мы с Ефремовым сговорились играть не обличение, а наитие умирающего художника. Теперь он понял, как надо писать тирана, как его сыграть. Нет, не хромающий горбун. Да, глаза изумрудные давят. Он напишет эту пьесу. Что такое святоша, уже написал, теперь надо про короля. Мольер-Ефремов оглядел пустую комнату. Нет времени – утекло.

О смерти Смоктуновского узнал в Америке. Яркий солнечный день. Серый Олег Табаков. Он шепнул о несчастье так тихо, словно до поры об этом никто не должен знать. Так сообщают об уходе главы клана или человека, определявшего характер общества. Со Смоктуновским и без него – театр разных времён.

Великий актёр – это актёр, само пребывание которого на сцене становится фактом искусства. Что он произносит, слышно или нет – вторично. Смысл в том, как он ходит, смотрит, держит шляпу, сидит в кресле, опирается на трость. Всё отмечено особой притягательной грацией. Точно сегодня играет или нет, в ударе или не в настроении – не важно. Всё равно глаз не отвести. Как от Смоктуновского.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь