Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
А я осталась. В общежитии. В своей маленькой, обшарпанной комнате, с облезлыми обоями и календарём двухлетней давности над кроватью. С пионами на столе, которые уже начали осыпаться, роняя белые лепестки на конспекты, как снег, как слёзы, как прощание. С губами, которые всё ещё горели, — горели так, что я прижимала к ним ладонь, пытаясь остудить, пытаясь стереть, пытаясь забыть, и не могла, потому что на ладони оставался его запах, и я вдыхала его, и закрывала глаза, и видела его лицо, и слышала его голос, и чувствовала его руки на своей талии, и понимала, что это — конец. Конец той жизни, которую я знала. Конец той Яси, которая была до него. Конец борьбы, которая была проиграна ещё тогда, в джипе, в ту ночь, когда он сказал «разворачивайся» и спас меня — от них, от себя, от того, что могло случиться, — не зная, что спасает не меня, а нас. Что спасает то, чему ещё не было имени, но что уже горело, уже тлело, уже ждало своего часа, как огонь ждёт ветра. Я сидела на кровати, прижав ладонь к губам, и думала: «Что я наделала?» И знала ответ. Я наделала всё. И не жалела ни о чём. И это пугало меня больше всего. Глава 17. Тайна Ярослава Две недели без него были адом. Не метафорическим — настоящим, осязаемым, физическим адом, в котором я горела каждый день, каждую ночь, каждую секунду, как горит бумага, поднесённая к пламени: медленно, неумолимо, с треском и запахом дыма, который невозможно выветрить. Я ходила как сомнамбула — на лекции, в библиотеку, на подработку в «Неон», — и всё время видела его лицо. Не в толпе, не в случайных прохожих, а внутри, за закрытыми веками, на обратной стороне сетчатки, как отпечаток солнца, который остаётся в глазах, если слишком долго смотреть на закат. Его скулы. Его морщины. Его шрам над бровью. Его губы — те самые, которые коснулись моих в читальном зале и оставили на них ожог, не заживающий, не бледнеющий, не стирающийся, сколько бы я ни кусала их, ни мазала бальзамом, ни пыталась забыть. Я слышала его голос. В шуме метро, в гуле лекционного зала, в тишине общежития, когда все засыпали и оставался только храп соседки и стук дождя по стеклу. Его голос — низкий, хриплый, бархатный, с той нотой, от которой у меня подкашивались ноги, — звучал в моей голове, как заевшая пластинка, как песня, которую невозможно выбросить из головы, как эхо в пустом колодце, которое возвращается к тебе снова и снова, каждый раз чуть громче, чуть ближе, чуть опаснее. Я чувствовала его руки на своей коже. Как фантомную боль — ту самую, которую испытывают люди, потерявшие конечность: руки нет, а пальцы чешутся, ладонь сжимается, запястье ноет, и ты знаешь, что это иллюзия, что это мозг играет с тобой, но боль — настоящая, и ты не можешь объяснить врачу, где именно болит, потому что болит нигде и везде одновременно. Его пальцы на моей щеке. Его ладони на моей талии. Его дыхание на моих губах. Я просыпалась среди ночи, вся в поту, сжимая простыню, и протягивала руку в пустоту рядом — и пустота обжигала холодом, и я отдёргивала руку, как от раскалённой плиты, и лежала, глядя в потолок, и думала: это болезнь. Это лихорадка. Это пройдёт. Это должно пройти. Он писал мне. Сообщения приходили поздно ночью — в час, в два, в три, когда город спал, когда Эрика спала, когда весь мир спал, кроме нас двоих, кроме меня и его, кроме двух людей, которые лежали в разных концах Москвы — он в своём пентхаусе на набережной, я в своей каморке в общежитии, — и смотрели в телефоны, и думали друг о друге, и не могли остановиться. |