Книга Белое дело в России. 1920–1922 гг., страница 144 – Василий Цветков

В советской историографии оценка реформ Врангеля проводилась как «режима ничем не ограниченной личной диктатуры», «исторически обреченного». Вместе с тем в настоящее время встречаются утверждения, что этот курс радикально отличался от политического курса Особого Совещания. В качестве основных направлений своей политики Главкомом выдвигались: создание единого антибольшевистского фронта, ради которого следовало отказаться от партийности в политической системе, а также от безоговорочного следования принципам унитарного государства, земельная и земская реформы. В официальном издании «Возрождение Русской Армии» (издано Бюро Русской Печати в Константинополе летом 1920 г.) о начавшемся в конце мая наступлении говорилось не как о стремлении «расширить плацдарм» или «обеспечить Крым хлебными запасами», а как об общероссийском плане действий: «Русские войска своим наступлением стремятся протянуть братскую руку помощи в общей борьбе с большевиками всем противокоммунистическим группировкам, имеющим одну общую задачу – свергнуть коммунизм и всемерно облегчить и помочь русскому народу воссоздать свое Великое Отечество». В результате июньских боев «территория Вооруженных Сил Юга России оказалась увеличенной вдвое, и создана прочная база для восстановления будущей Великой России»^[313].

Одно из направлений критики «добровольческой» политической программы относилось к чрезмерно доктринерскому пониманию принципа «непредрешения» основных политических и экономических вопросов до созыва Национального Учредительного Собрания. В официальном сообщении от 19 мая 1920 г. отмечалось, что «основной чертой прежней власти при решении политических вопросов была крайняя неопределенность. Прежнее командование прямо избегало высказать свой взгляд на коренные вопросы внешней и внутренней политической работы. Такая неопределенность, безусловно, явилась одной из серьезных причин той неудовлетворенности, какую питали по отношению к главному командованию самые разнообразные течения русской государственности»^[314].

Сам по себе принцип «непредрешения», провозглашенный всеми без исключения белыми правительствами и санкционированный Верховным Правителем России адмиралом Колчаком, был вызван отсутствием легитимной власти во всероссийском масштабе, необходимостью тщательной юридической разработки основных политико-экономических законопроектов, которые должно утвердить будущее Собрание. К тому же военная победа над Красной армией летом – осенью 1919 г. казалась близкой, и с реализацией законов не торопились. Поэтому утверждение об «оригинальности» врангелевского «нового курса», нового в сравнении с предшествующей политикой южнорусского Белого движения, нельзя понимать как отход от политико-правовых принципов, сформировавшихся еще в 1918 г. Отличительной чертой политики 1920 г. стало ее следование нормам не столько юридической правопреемственности, сколько требованию фактической целесообразности.

Наиболее ясно это проявилось в земельной реформе. По оценке Челищева, в 1919 г. «весь подход к разрешению земельного вопроса был построен на юридическом базисе незыблемости прав собственности, а отсюда вытекало стремление к применению государственной властью своих верховных прав на внесение социального мира без нарушения материальных прав бывших собственников и притом без большого ущерба для всего народного хозяйства. При таком подходе все, что произошло за революционное время, не принималось в счет, почиталось как бы не бывшим, кроме признания необходимости произвести саму реформу. Может быть, такой подход был бы правилен в условиях 1904–1905 гг., а не в разгар революции, в период гражданской войны, притом длительной и далеко еще не определившей, кому из нее предназначено выйти победителем. Да, вообще, Комиссия по земельному вопросу (в 1919 г. – В.Ц.) скорее напоминала собрание специалистов, одушевленных стремлением провести важную и коренную социальную реформу, необходимость которой назрела, чтобы этой реформой предупредить на будущее время опасность государственных потрясений. А ведь задача была иная: надо было прежде всего думать о прекращении уже наступившего потрясения и, как на пожаре, бросив заботы о здании, уже безвозвратно преданном огню, направить все силы на сохранение соседних зданий. Требовался, словом, подход не реформаторский, не юридический, а революционный и политический»^[315].