Онлайн книга «Белое дело в России. 1920–1922 гг.»
|
С самого начала работы Собора снова встал вопрос о правомочности его созыва. Нужно отметить, что еще накануне открытия Собора (18 мая) во время работы Предсоборной комиссии сомнения в его правомочности высказывались также «донцами» – архиепископом Митрофаном и епископом Гермогеном. Еще раньше колебался в каноничности Собора архиепископ Агафодор. По воспоминаниям Протопресвитера, «особенно совопросничали донцы: зачем Собор; имеем ли мы право называть предстоящее собрание Собором; почему «канонически» путем выборов, не составили его (как будто мы могли располагать месяцами для подготовки к Собору); как отнесется Патриарх; имеем ли мы право без согласия Патриарха начинать такое дело; зачем высшая власть, когда можно обходиться и без нее»[659]. И все-таки на Соборе было подтверждено, что хотя акт созыва и не санкционировался Святейшим Патриархом непосредственно, однако деятельность создаваемого Управления определялась как временная. Ни о каком «расколе», «отделении» от общецерковной иерархии при этом не было и речи. Примечательно, что на первом же заседании было решено не пополнять состав Собора «неизбранными лицами», хотя бы и нужными для работы тех или иных отделов и комиссий (например, исследователь приходской организации И. В. Никаноров, не являвшийся членом Всероссийского Собора и не избранный на Собор в Ставрополе, не был включен в состав членов, а приглашался лишь в качестве консультанта). Протопресвитер в своей речи обосновал необходимость созыва Собора и подчеркнул важность будущего объединения со Святейшим Патриархом. Помимо сугубо организационных вопросов, решение которых могло производиться в рамках создаваемого ВВЦУ, о. Георгий Шавельский отметил, что «еще одно обстоятельство несравненно высшего, идейного порядка заставляло помышлять об учреждении на Юге России Высшего Церковного Управления: Россия раздроблена, расщеплена на части; необходимо гражданское и духовное объединение этих частей, и в этом отношении Высшее Церковное Управление может сослужить великую службу, объединяя раздробленные части России единой мыслью и властью. Возможность опасений, что образование высшей местной церковной власти приведет к умалению прав Святейшего Патриарха и высших церковных учреждений при нем, устраняется соображением, что благостный Патриарх, как отец, радеющий о благе Церкви, не может быть обижен и неблагосклонно посмотреть на установление этой временной церковной власти, которая, по установлении связи с Патриархом, тотчас же сложит свои полномочия, передав их Святейшему Патриарху и Священному Всероссийскому Собору». Действительно, осуществить сколько-нибудь постоянные контакты от белого Юга к Святейшему Патриарху было в условиях гражданской войны практически невозможно. Правда, позднее, во время обвинительного процесса над Святейшим Патриархом, предъявлялись свидетельства о якобы имевшей место связи Москвы и Юга. «По данным следствия (заявленным в тексте обвинения Святейшего Патриарха), от архиепископа Донского и Новочеркасского Митрофана к Патриарху в столицу «в течение 1918–1919 гг. неоднократно приезжал какой-то, следствием точно неустановленный, «Федя»… «человек в военной форме», привозивший деловые бумаги от Киевского Антония и Новочеркасского Митрофана… Каким именно путем этот «Федя» перебирался через фронт, следствию установить не удалось… В июле же 1919 г. гражданином Беллавиным была установлена связь с контрреволюционерами в Ставрополе, где происходил Собор с участием генерала Деникина. О Соборе был своевременно извещен Тихон запиской «на клочке бумаги»… Переписка, которую он вел с Югом, по словам обвиняемого, касалась церковных вопросов. Через этого же Федора иногда Синод посылал на Юг ответы. Ему, Беллавину, известно также, что в конце 1918 г. в Киеве на Украинском Соборе было оглашено его, Тихона, обращение к Совету Народных Комиссаров». Примечательно, что данное Послание Святейшего Патриарха стало известно в Омске только в августе 1919 г., когда сюда был доставлен («кружным путем») прошлогодний экземпляр одесской газеты «Великая Россия». |