Книга Бывшие. Назови цену, Дракон!, страница 14 – Мария Авенская

— Не смей, — хриплю я, едва поймав себя в теле. Голос выходит чужим — строгим, как у наставницы. — Не смей.

Он не отвечает. Продолжает держать. Продолжает давать. Сердце у него в этот момент делает странную вещь: пропускает удар, потом бьёт слишком сильно, потом слишком тихо. Я слышу это не ухом — ладонью. Камень тоже слышит; руны на карнизах тревожно вспыхивают и снова уходят в тусклый янтарь: «осторожно».

— Вернись, — приказываю и поддеваю «отданное»и обратно в его грудь. — Так нельзя.

Яд, между тем, понимает, что нашёл трещину. Он пытается переехать в меня сквозь ладонь, сквозь запястье, всегда по пути минимального сопротивления. Соль, к счастью, держит: внутренний круг, как миска, принимает края волны.

— Смотри на меня, — приказываю. Он слушает. Серые глаза прямо в мои. Мы дышим в одном темпе. Я говорю тихо, но жёстко, как говорят коню у уха перед прыжком: — Не давай мне драконий огонь. Дай мне магию.

Он понимает. Его ладонь с моей шеи сдвигается на затылок — ниже, к основанию, пальцы находят нервный узел, нажимают. Его дыхание перестраивается — раз-два, раз-два, раз-два — коротко, ровно, как марш. Мой организм подхватывает этот счёт механически, как под песню. Внутри — становится тише. Я снова вижу пальцами.

Яд сопротивляется. Он рычит — не звуком, структурой. Я слышу его «речь»: моё-моё-моё, крохотный эгоизм любого проклятия. Я отвечаю тем, чем умею лучше всего: магическим узором.

— Попалась, — шепчу, и ядро проваливается в мою петельку. Соль кидает искру — чш-ш! — как от огнива. Я резко тяну — и половина твёрдого уходит из его грудной клетки в мой круг. Резко легче. Он выдыхает стоном, который больше похож на шипение, я — тоже.

И тут яд идёт вторым ходом. Пока я занята косточкой, он отбрасывает суконный слой как слизь, липкую, как смола, прямо мне на руку. Пальцы сводит так, что кажется - кости потрескались. Во рту горечь, как если бы я проглотила пригоревшую специю. В глазах — чёрные снежинки. И в этот миг Каэл — снова — кидает в меня тепло.

— Ещё чуть, — бормочу, восстанавливая свои руки. Яд в моей петельке уже «пищит» — хочет назад. Нельзя. Соль держит.

Внутри всё дрожит. Как после слишком быстрого бега, но я всё еще на ногах.

— Смотри на меня, — повторяет Каэл, когда видит, что мои зрачки плывут.

— Ещё один заход, — шепчу и, скользнув взглядом по его лицу, понимаю, он бледнее, чем прежде.

Краем глаза вижу: на полу у внутреннего круга соль потемнела — как будто кто-то пролил туда ночной чай.

— Держись, — говорю.

Он кивает. А я снова кладу руку на метку.

И я слышу, как его сердце, пропускает снова один удар. Потом ещё. И ещё.

Я не отпускаю.

Холод бежит по руке, как чернила по промокашке, пытаясь прорисовать меня изнутри в чёрно-белом. Я ловлю шип на сгибе локтя и резко, почти грубо, сворачиваю вниз, в соль. Это как схватить ужика голыми руками и вдавить обратно в кувшин: скользит, шипит, вырывается, но форма кувшина уже готова.

— В круг, — шепчу сквозь зубы. — В круг, тварь.

Соль принимает. Шипит — тонко, нервно, как мокрая спичка. Белые кристаллы темнеют на глазах, будто кто-то подлил в них ночи. Я досыпаю сверху, не глядя, по памяти — рука сама находит мешочек, пальцы сами щиплют, рассыпают.

— Ко мне, — глухо говорит Каэл.

Он тянет меня ближе к сеюе.

— Это я привёл его, я сам виновен в своем отравлении, — выдыхает он. — В войне нужны были чёрные печати. Мы… я… открывал ходы. Он нашёл щель и вырвался.