Книга Бывшие. Назови цену, Дракон!, страница 15 – Мария Авенская

— Скажи ещё раз. Кто открыл щель?

— Я, — повторяет он.

— Хорошо, — говорю я. — Тогда и закрывать будем мы.

Я сдвигаю ладонь по его ключице на дюйм, пока под пальцами не проступает знакомая костяная кромка, под ней тёплый, трепещущий очаг. Там сидит то, что осталось от имени «Шипа» .

— Не смей.

— Я не… — он сжимает зубы. — Держусь.

Я тяну. Остаток шипа скрипит, слышно прямо кожей, как если бы ногтем провели по застывшей глине. Воняет сахаром, сгоревшим на сковороде.

— Ещё, — шепчет он.

Я поддаю ещё. И — вытягиваю. Слизь отрывается от его ткани с коротким дрожащим хрустом — как если бы вынули занозу из живой древесины. Я на мгновение вижу её внутренним зрением: чёрная, с тонким белёсым шрамом по середине.

Тишина. Он закрывает глаза, не от усталости, от облегчения и в этот момент я понимаю, что его «ярость на себя» не ушла.

Он открывает глаза. Смотрит на меня так прямо, что хочется отвернуться от нахлынувших чувств, я еле сдерживаю слезы. Мой дракон, бледный и слабый, говорит:

— Переложи цену на меня, когда запечатаешь шип.

Голос не громкий. Спокойный. Как приказ себе.

— Конкретней, — сухо.

— Конечную, — он кивает на круг. — Камень всё равно возьмёт плату.

Я смеюсь тихо, без радости.

— Лучше скажи: «с меня и так хватит». Ты уже предложил эмпатию. Ещё что? Кожу? Лет десять жизни? Или…

— Я хочу, — он не мигает, — чтобы ты осталась. Живая. Не пустая. Если камню нужна сладкая штука, то пусть забирает у меня.

Сладкое. Любовь? У дракона? Я почти усмехаюсь, но не успеваю.

Гул меняется. Это не «назови цену», это «меняем условия».

— Вслух, — требую, и он отвечает не звуком, а надписью.

Либо — её память о нём. Либо — его способность чувствовать любовь вообще.

— Слепота, — тихо формулирую, чтобы не было иллюзий. — Один из нас станет слепым к любви. Либо я — к тебе, либо ты — ко всем. К миру. Ко мне. Совсем.

— Забери у меня, — говорит он сразу. — Любовь до дна. Пусть буду ровным, как нож. Это безопаснее.

— А потом? — спрашиваю и сама себя ненавижу за дрожь в последнем слоге. — Ты будешь смотреть на меня так же… ровно? — Я усмехаюсь криво. — Ты так хотел «проще править», да? Вон, идеальная плата: чистый король, пустые комнаты, широкий коридор приказов.

— Я не хочу править пустым, — он говорит негромко. — Я хочу, чтобы ты жила. И видела. Даже если меня рядом нет. — Он ловит мой взгляд, не отводя. — Этого я боюсь меньше, чем твоей слепоты ко мне.

А я… стою, упершись ладонью в его ключицу, и понимаю, что меня рвёт на две половинки — ровно, по шву, как ткань, которую слишком резко потянули. Одна половина — ведьма: расчёт, равновесие, «правильные» цены. Вторая — женщина: память как хлеб, без которого голод; руки, которые помнят, где у него болит; сердце, которое лучше бы не имело языка, но оно — имеет.

— Если забрать у меня память о тебе, — выговариваю медленно, сухо, чтобы каждое слово укололо меня заранее, — я буду знать, что когда-то любила. Но не чувствовать. — Меня выворачивает от одного этого будущего времени. — Я буду рядом, как смотритель.

— Ты останешься живой, — произносит он. Не утешая. Факт.

— А ты? — поднимаю я бровь. — Без любви вообще. Красивый камень на троне. Справедливый. Ровный. — Горько улыбаюсь. — Мечта Совета.

— Камень, — говорю я, — ты мерзавец.

Зал не обижается. Он стучит коротко — как палкой по столу: время. За окнами ночь уже слизывает кромки.