Книга Разрушенная для дракона, страница 49 – Кристина Юраш

— А… — почти беззвучно выдохнула я, все еще ловя мгновенья яркого мучительного наслаждения.

Я выгнулась, царапая ногтями обои, пытаясь заглушить стон, но он вырвался — дикий, разорванный, полный боли и чего-то большего.

Мир исчез. Я крепко зажмурилась, чувствуя, как дрожь в напряженном теле превращается в пик наслаждения.

Остались только его пальцы внутри меня, его дыхание на моей шее и огонь, который жёг меня изнутри, превращая в пепел.

Я кончила. И это было так сладко, так болезненно, так унизительно. Его пальцы все еще были во мне, словно давая шанс продлить сладкую позорную агонию на лишние секунды, от которых я задыхалась.

Я всхлипнула, сгорая от стыда.

В тот момент, когда я кончила, на егошее и скулах вспыхнула чешуя — изумрудная, пульсирующая в такт моему пульсу. Как будто мой оргазм дал ему силу. Как будто моя боль кормила его магию. Я увидела, как из него рвется чудовище. Настоящее… Дикое… Словно призрак, словно душа…

— Я… — хрипло прошептала я, глядя с изумлением на его лицо. — У тебя… че…

Боже, я даже слово нормально выговорить не могу.

— Чешуя, — прошептала я, а потом попыталась исправиться, но губы отказывались слушаться. — Я вижу дракона внутри тебя… Он рвется наружу… Как… как призрак…

Принц

Я прижал её бёдра к своим, словно проверяя: не исчезнет ли, если прижать достаточно сильно. Её дыхание сбилось. Щёки вспыхнули. И всё это — от пары слов, от прикосновения, от простого факта моего присутствия.

А потом я развернул ее к себе лицом. Я хотел, хотел видеть ее глаза. Но она избегала взгляда. Я видел, как стыд заливает ее щеки румянцем.

И только сейчас я понял, что она смотрит не куда-то, а на мои штаны.

На штаны.

На напряжение, которое я больше не скрываю.

И в её взгляде — не отвращение. Не страх. Любопытство. Женское, живое, почти невинное. Как будто она впервые видит, как желание выглядит у мужчины, который не просит, а берёт, потому что не может иначе.

— А может, ты просто боишься признать, что тебе нравится, когда я смотрю на тебя? — прошептал я, и мой голос выдал меня. Он был хриплым. Не от власти — от голода. — Что тебе нравится, как твоё дыхание сбивается, когда я стою слишком близко?

Она запнулась. Солгала. Не впервые сегодня. И я улыбнулся — не губами, а взглядом.

— Молчи. Ты уже солгала мне трижды. Не порти впечатление.

Когда она задрожала — не от холода, не от боли, а от того, что моя рука знала её тело лучше, чем она сама, — я понял: я уже не веду охоту. Я — её пленник. Пленник ее стона.

Она смотрела на меня с ужасом. С пылающим стыдом. И всё равно её бёдра подались назад, прижимаясь к моим. Всё равно её соски набухли под моими пальцами, как будто её плоть давно сдалась, а разум только теперь пытается догнать её тело.

— Как тебе не стыдно быть такой мокрой… — прошептал я, прижавшись губами к её шее.

Я не издевался. Я констатировал. Потому что стыд — это тоже признание. Стыд — это когда тело говорит правду, а душа испуганно пытается её залепить ложью.

Я расстегнул корсет. Одна застёжка — щелчок, как удар сердца. Вторая — как выстрел в голову. Третья — я уже не слышал. Я слышал только её пульс — быстрый, дрожащий, под пальцами, под языком, под кожей.

Когда мой язык коснулся её соска, она выгнулась — не от боли, не от сопротивления, а с тем слепым, животным доверием, с которым тело отдаётся тому, кто знает, где его слабость.