Книга Разрушенная для дракона, страница 51 – Кристина Юраш

Потому что, если сейчас посмотрю в её глаза — я не удержусь.

Я войду в неё. И больше не отпущу.

Ни за корону. Ни за жизнь. Ни за душу.

Мне нужно остыть. Нужно вернуть себе контроль. А это не просто.

Путы отпустили ее руки, а я смотрел на ее обнаженное тело. Еще горячее от ласки.

Она стыдливо пыталась надеть платье. Ее щеки горели, а она старалась не встречаться со мной взглядом, словно она случайно оступилась, словно нас с ней ничего связывать не должно. Ее дрожащие руки щелкали застежками. Она все время отворачивалась от меня, словно боясь встретиться взглядами.

Я знал, что ей ужасно стыдно. Что страсть схлынула и остался лишь голый, неприкрытый стыд, заставляющий ее плечи приподниматься, отворачиваясь от меня.

Она села в кресло и свернулась калачиком, обнимая себя обеими руками. Я вышел из комнаты, понимая, что мне нужно остыть. Я старался не думать о ней.

«Я сумел остановиться, — пронеслось в голове, когда я прислонился лбом к холодной стене. — Значит, это не так страшно, как описывал отец. Не так неизбежно. Значит, просто нужно не терять над собой контроль. А ведь я был так близок к тому, чтобы взять ее. Но нет. Я оказался сильнее древней магии!».

Наверное, стоило бы гордится, но я не хотел. Я хотел ее. Желание никуда не исчезло. Оно… оно просто усилилось.

Талисса

Тишина после него была хуже боли.

Потому что боль — она кричит. А тишина — шепчет. Она вползает в уши, обвивается вокруг шеи и говорит: «Ты позволила этому случиться. Ты даже не просила остановиться».

Я сидела в кресле, свернувшись в комок, как зверь, прижавшийся к стене логова, в которое его втолкнула сила сильнее страха. Колени упирались в грудь, локти — в бока, пальцы впивались в собственные предплечья до крови. Не от страха — от ярости. Ярости к себе. К телу, которое не молчало, когда должно было. К горлу, которое не смогло выдавить «нет», хотя совесть и гордость шептали его каждую секунду.

Стыд жёг.

Не как пламя — как кислота, выжигающая изнутри. Он не прощает. Он записывает. Каждый стон, каждое выгибание спины, каждый мокрый след между ног — всё теперь выгравировано в моей плоти, как клеймо.

Я не плакала.

Слёзы — для тех, кто ещё верит, что кто-то их услышит.

А я знала: здесь слушает только он. И только чтобы использовать.

Мои пальцы дрожали. Не от страха. От отвращения к себе.

Но тело помнило. Оно помнило тепло его пальцев, жар его дыхания, ту сладкую боль, что вырвалась из меня без разрешения.

Я закрыла глаза. Хотела провалиться сквозь пол. Хотела умереть. Хотела, чтобы всё это оказалось сном, от которого можно проснуться в паспортном столе, с телефоном в руках и серебристой иномаркой за окном…

Мысли уносили меня в серый, скучный мир: паспортный стол, Виталик в серой футболке: «Это вы такси заказывали? Ну, садитесь!», телефон в руке, утро, где «страшно» — это только пробки и опоздание.

Но вместо этого — этот мир.

Где твоя плоть — не твоя, а того, кто ее захотел.

Где твой стон — не просьба, а доказательство.

Доказательство того, что ты уже его.

По желанию. По стыду. По оргазму.

Я сжала кулаки, как вдруг увидела, что комната изменилась.

Я с удивлением смотрела на слабое мерцание предметов в комнате. Мерцал череп на столе, книжный шкаф, на двери в комнату был нарисован тусклый мудреный узор. Я смотрела на все это, словно завороженная, сквозь слезы. Я бросила взгляд на стену, как вдруг увидела мерцание очертаний потайной двери.