Книга Турецкий променад по набережной забытых обид, страница 20 – Люси Фер

Под хихиканье засыпающей подруги и я погрузилась в темноту сна.

Воспоминания о моём незабываемом алкогольном дебюте проносятся перед глазами, когда я, стоя перед зеркалом, наношу на лицо последние штрихи макияжа.

Гоню от себя прочь воспоминания из прошлого, но все последствия столь неаккуратного посещения местного бара, вновь и вновь вспыхивают столь ярко, будто это было только вчера:

Вот по утру на двери нашей с Майей комнаты мы обнаруживаем большую бордовую надпись «Пьянь!».

— Щедрая… — бормочет подруга, оттирая маслянистые буквы, — столько помады перевела…

Вот за завтраком в столовой крикливый дружок Орлова, будто невзначай опрокидывает на меня поднос с его утренней трапезой.

Воспоминания о горячих ручейках манной каши, стекающих за шиворот, до сих пор заставляют меня зябко ёжиться и передёргивать плечами.

— Кретин! — кричит подруга, помогая мне освободится от молочной массы. — Она же горячая…

Вот на протяжении долгих дней за спиной то и дело раздаётся шёпот наших с Майей совузовцев, стоит нам только оказаться в месте их скопления.

— Пьянь!

— Шлюхи!

— Выкусите! — неизменно показывает им Майя средний палец и гордо уносит свои длинные ноги прочь от презрительных взглядов будущих педработников. Я же смущенно плетусь за ней следом, стараясь абстрагироваться от неприятной ситуации.

Апогеем становится моё желание зарыть с Орловым топор войны и вызов его на беседу тет-а-тет.

— Хватит! — строго говорю я своему отражению в зеркале, промокнув алые губы бумажной салфеткой.

Воспоминания об итогах наших «мирных переговоров» до сих пор больно ударяют по самолюбию, заставляя внутренности испуганно сжиматься.

— К чёрту Орлова! — в сотый раз за день повторяю я, оглядывая себя в зеркале.

Платье великолепно гармонирует с лёгким макияжем, акцентом в котором выступают ярко-накрашенные губы. Слегка подкрученные локоны добавляют образу воздушности и эфемерности, а высокие лакированные шпильки завершуют образ "Фам Фаталь".

Довольно причмокнув, я хватаю свой телефон и глянув на время, отчаянно несусь к двери, чуть не забыв о чёрном клатче, сиротливо лежащем на огромной кровати.

— Опаздываю! — подгоняю я себя, несясь к блестящему лифту.

На каблуках, что сегодняшним вечером украшали мои ноги, спускаться по лестнице я не решаюсь, всё-таки весь вечер впереди, а прийти на стартсловно запыхавшаяся старая кляча, не хотелось.

— Ну же! — недовольно притоптываю я ногой, ожидая, когда серебристые створы лифта раскроются на моём этаже. — Наконец-то… — залетаю в просторную кабину и нажимая на цифру один, внимательно оглядывая себя в зеркальной стене верного турецкого подъёмщика.

— Чёрт! — вырывается неожиданно у меня, когда в почти закрывшиеся двери пролезает загорелая мужская рука, и они послушно разъезжаются назад, явив моему взору самодовольное лицо важной птицы.

— Привет! — как ни в чем не бывало произносит он и нажимает на кнопку под цифрой ноль.

Ничего не ответив этому наглецу, я демонстративно отворачиваюсь к зеркалу и с придельным вниманием изучаю свой свежий макияж.

Лифт, будто ощущая моё взвинченное состояние, ведёт себя довольно странно: закрывшиеся створки неестественно хрипло крякают, заставляя меня бросить быстрый взгляд на Орлова, который, однако, спокоен и невозмутим.

На втором этаже электронное табло начинает истерично мигать, а цифры остервенело скачут от семёрки до нуля в хаотичном порядке.