Книга Академия Запретных Жестов. Курс 1. Сентябрь, страница 198 – Гарри Фокс

Она не добрая и не злая. Она — чужая. И её появление в мире, уже балансирующем на лезвии ножа из-за вражды Эвелин и Эрика, — это самый страшный и непредсказуемый фактор. Обладатель этой силы становится заложником собственного дара. Его судьба — это не путь воина или мага, а путь исправления аномалий, которые он сам же и порождает.

Что он принесёт в этот мир? Порядок или окончательный хаос? Спасение или тихий, незаметный апокалипсис, при котором мир не взорвётся, а просто… постепенно перестанет быть логичным?

Ответ знает только безмолвное Эхо Бездны, и оно не спешит делиться своими планами. Оно просто есть. И оно уже здесь.

Собираясь на ужин, я ощущал смешанные чувства. Весь день мне удавалось избегать встречи с родителями — то они были в городе по делам, то я мастерски лавировал по коридорам поместья. Но ужин был неизбежен. Я надел самый простой, но чистый камзол, поправил воротник и с тяжелым сердцем направился в обеденный зал.

Высокая, мрачноватая комната с темным дубовым столом, способным уместить два десятка гостей, встретила меня пустотой и тишиной. Я был первым. Усевшись на свое привычное, далекое от головы стола место, я принялся разглядывать узоры на скатерти, пытаясь унять нервную дрожь в коленях.

Вскоре в зал вошли они. Первой появилась Сигрид — её взгляд скользнул по мне, быстрый и ничего не выражающий. Затем, плечом к плечу, вошли мои родители. Барон и баронесса фон Дарквуд. Его лицо было привычно строгим, её — уставшим и замкнутым.

По старой, вбитой в мышечную память привычке, я тут же поднялся со стула, выпрямив спину.

— Добрый вечер, отец. Матушка, — мой голос прозвучал ровно, почти автоматически.

И тут случилось нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Моя мать, чьи объятия я не помнил с раннего детства, вдруг бросилась ко мне. Она обвила мою шею руками, прижалась щекой к плечу, и я почувствовал, как её худое тело содрогается от беззвучных рыданий.

— Роберт… мой мальчик… — её шёпот был поломанным и влажным от слёз.

Я застыл, не зная, куда деть руки. Сердце бешено колотилось, смешивая растерянность, гнев и какую-то щемящую жалость. Я посмотрел на отца. Он стоял на месте, и его обычно твёрдый взгляд был смягчён непривычной, почти апатичной грустью. В его глазах не было былого холодного раздражения, лишь усталое принятие чего-то неизбежного.

Это новое отношение, этот внезапный прорыв эмоций после стольких лет равнодушия и отстранённости, было принять в тысячу раз тяжелее, чем их привычная холодность. Это было неестественно. Это было жутко.

Вскоре мать, с трудом взяв себя в руки, отошла, смахнув слёзы краем платка. Мы молча заняли свои места. Тяжелое молчание нарушил лишь звон приборов. Первым заговорил отец, отломив кусок хлеба.

— Я счастлив, что ты вернулся, — произнёс он. Его голос был низким и, к моему удивлению, искренним. В нём не было ни капли привычной сухости или упрёка.

— Спасибо, отец, —ответил я, уставившись в свою тарелку.

— Я получил информацию о том, что тебе пришлось пережить, — сказал отец. Его голос был непривычно тихим. — В этом есть часть нашей вины. Прости нас.

Я отложил вилку, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Не понимаю. Почему в этом есть часть вашей вины?

Отец перевёл взгляд на мою мать, которая сидела, не поднимая глаз от тарелки, затем снова посмотрел на меня.