Книга Маркатис #2. Курс 1. Октябрь, страница 56 – Гарри Фокс

Шелестящий вибрирующий звук, больше похожий на эхо чужой мысли, чем на реальный шум, застрял в ушах назойливым комаром. Он исходил откуда-то снизу, из самых недр этого каменного чудовища. Леденящий душу страх шептал разумно: «Сиди тут, не двигайся, пережди». Но жгучее, иррациональное любопытство, похлеще любого наркотика, дергало за нерв и заставляло делать шаг. Еще один. Вперед.

Я пошел на этот зов, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Бесконечные коридоры сменяли друг друга, стрельчатые арки нависали подобно каменным ребрам гигантского зверя. Воздух густел, наполняясь запахом старой пыли, влажного камня и чего-то еще… чего-то металлического и холодного, как лед на грани весны. Свет из разбитых витражей не достигал этих глубин; здесь царил полумрак, который, казалось, сам по себе был живым и враждебным.

Что это за место?— вопрос, не находивший ответа, отдавался эхом в пустоте черепа. — И этот звук… он не в ушах. Он в костях. В крови. Он будто знает меня. Зовет по имени, не произнося ни слова.

Я нашел узкую винтовую лестницу, уходящую в кромешную тьму. Ступени были скользкими от влаги, а стены, на которые я опирался, покрылись шершавым инеем. Морозный узор расползался по камню, как паутина, и каждый мой выдох превращался в маленькое облачко пара. Холод пробирал до костей, но был странно… знакомым. Не враждебным, а своим.

С каждым шагом вниз, в эту каменную утробу, чувство чужого присутствия нарастало. Но его природа менялась. То, что сверху казалось угрозой,здесь, в подземелье, ощущалось иначе. Это было не зло. Это была агония. Глухая, бесконечная, одинокая боль, взывающая о помощи, которую никто и никогда не мог оказать. И этот вибрирующий шепот был ее голосом. Голосом заточения. Голосом той, кого следовало бояться, но кого почему-то отчаянно хотелось найти.

Лестница оборвалась, упершись в тупик — узкую нишу, замыкаемую громадной железной дверью. Она была не просто старой; она казалась слепленной из самого мрака и холода. Металл почернел от времени и покрылся причудливыми наплывами льда, будто дыхание зимы веками вымораживало его изнутри. Из-под щели у порога сочился тот самый синеватый, мерцающий свет, а вибрация здесь была такой сильной, что звенели зубы.

Это был её зов. Теперь я в этом не сомневался.

Я уперся ладонями в шершавый, ледяной металл. Боль, острая и жгучая, тут же пронзила кожу, но я лишь стиснул зубы и навалился всем весом. Сначала ничего. Потом раздался скрежет, звук, от которого кровь стыла в жилах, — будто будили ото сна сам замок. Дверь медленно, нехотя поползла внутрь, вычерчивая на каменном полу дугу из обломков льда и вековой пыли.

Я переступил порог.

Воздух ударил в лицо — не просто холодный, а жидкий, густой, обжигающий легкие, как крепчайший ментол. Крошечная камера. Ледяной склеп. Своды над головой были усеяны сталактитами изо льда, с которых с тихим, размеренным «кап-кап» падали капли воды, словно отсчитывая секунды вечного заточения. Стены промерзли насквозь, сияя неестественным синим сиянием, исходящим из самого центра комнаты.

Она была там.

На коленях, прикованная к стене цепями из черного, матового, ненатурального металла. Они не просто лежали на ней — они впивались в её запястья и щиколотки, будто голодные корни, и из мест этого соприкосновения сочилось морозное марево, та самая леденящая аура, что наполняла комнату. Длинные волосы цвета зимнего неба, почти белые, раскидались по грязному полу мертвым, безжизненным ореолом. Её фигура, облаченная в рваный, истончившийся до прозрачности серый балахон, казалась хрупкой и невесомой. Голова была безнадежно опущена, скрывая лицо.