Книга Я выбираю развод, страница 77 – Аврора Сазонова

— Послеродовая депрессия, — повторяет он наконец негромко, и в его голосе слышится напряженное и настороженное. — Юля, ну серьезно. Это сейчас каждая вторая про это говорит. Устала, не справляюсь, дайте мне передышку. Может, просто не хочешь напрягаться?

Слова бьют резко, жестко, хотя он старается говорить тихо, будто боится, что кто-то из прогуливающихся мамочек услышит наш разговор. Внутри что-то сжимается болезненным комком, горло перехватывает так, что на секунду забываю, как вдохнуть. Ожидала этого. Конечно, ожидала, потому что знаю Сашу достаточно хорошо, чтобы предугадать его реакцию на вещи, которые нельзя увидеть, потрогать, измерить цифрами в отчетах.

— Не напрягаться, — повторяю медленно, и голос звучит ровнее, чем я себя чувствую, холоднее, чем хотелось бы. — Саша, я год не спала нормально. Год меняла памперсы, готовила, кормила, убирала, играла с Тимуром. Ты приходил домой в девять вечера, когда он уже спал, и уходил в семь утра, когда он еще спал. Ты видел его час в день, если повезет. И ты говоришь мне про не хочешь напрягаться?

Он вздыхает тяжело, проводит ладонью по лицу усталым жестом, и на секунду мне кажется, что сейчас он признает, согласится, скажет что-то правильное. Но вместо этого он качает головой медленно, упрямо, и в его взгляде появляется что-то жесткое, непреклонное.

— Юль, я не говорю,что тебе было легко. Но давай честно. Другие женщины справляются. Рожают, воспитывают детей, работают, дом ведут. И не жалуются на какую-то депрессию. Может, это просто усталость? Может, нужно было просто отдохнуть пару дней, а не устраивать месячный побег?

Внутри вспыхивает ярость, горячая и резкая, заливает все остальные чувства раскаленной волной. Руки сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже.

— Другие женщины, — повторяю медленно, и каждое слово отдается в груди болезненным эхом. — Ты сравниваешь меня с другими женщинами. Саша, это болезнь. Настоящая болезнь, с диагнозом, с лечением, с таблетками, которые я пью каждое утро. Это не усталость, которая проходит после выходных на море. Это химический дисбаланс в мозге, который делает так, что я не чувствую радости от того, что держу на руках собственного ребенка. Ты понимаешь, что я говорю?

Он смотрит на меня долго, изучающе, словно пытается найти в моем лице признаки лжи или манипуляции. Брови сдвинуты, губы сжаты в узкую линию, и я вижу, как работает его мозг, как он пытается втиснуть то, что я говорю, в привычную картину мира, где все объясняется логикой, цифрами и разумными доводами.

— Допустим, — произносит он осторожно, и я слышу в его голосе недоверие, плохо скрытое под видом согласия. — Допустим, это так. Но почему ты не сказала раньше? Почему молчала целый год, а потом просто взяла и исчезла? Ты могла пойти к врачу, начать лечение, попросить меня о помощи. Вместо этого ты привезла Тимура, бросила его мне и испарилась на месяц и только сейчас пошла к врачу.

Слова падают тяжелым грузом, давят на плечи невидимой тяжестью. Бросила. Испарилась. Он выбирает эти слова специально, чтобы они резали, чтобы заставляли чувствовать себя виноватой, плохой, неправильной.

— Я не могла сказать, — отвечаю тихо, и голос дрожит предательски, хотя стараюсь держать себя в руках. — Потому что сама не понимала, что со мной происходит. Думала, что просто устала, что нормально чувствовать себя так, как я себя чувствовала. Думала, что все матери такие, что это просто часть материнства, через которую нужно пройти. А когда поняла, что это не нормально, было уже слишком поздно. Я была на грани, Саша. На самой грани, понимаешь?