Книга Отец парня. Ты моя страсть, страница 93 – Елена Смелина

– Здравствуй, Роман Олегович.

Он усмехается уголком губ – той стороной, что затянута шрамом.

– Вижу, всё настолько хреново, что ты перешёл на официальное.

Я вздыхаю. Смотрю на него внимательно – как на мину с неизвестным таймером.

– Как ты… – начинаю и тут же останавливаюсь. Глупый вопрос.

Он смотрит в потолок.

– Коротко? – спрашивает. – Машина полетела, я нет. Дальше –горы, темнота, чьи-то руки. Аул. Дым, кобыла, какие-то старики. Потом «скорая». Потом… – он кривится, – запахи. Много запахов. И очень мало смысла.

Он говорит медленно, будто слова царапают горло изнутри.
Но голова работает. Это видно.

– Почему не дал о себе знать? – спрашиваю. Это главный вопрос. Для меня. Для Сергея. Для Ани.

Он молчит.

Воздух вязнет.

– Сначала не мог, – произносит, наконец. – Ни имя, ни адрес. Ничего. Только обрывки. Лица. Шум. Боль. Я сам не верил, что живой. Думал, что это какая-то… – он делает неопределенный жест пальцами, – херня между жизнью и смертью.

Плечо дергается.

– А потом… – он на секунду задерживает взгляд на бинтах, – потом смог. Но не захотел.

Я поднимаю брови.

– Почему?

Он усмехается. На этот раз зло.

– Ты видел себя когда-нибудь после того, как тебя хорошенько обслюнявила огненная волна? – спрашивает. – Я – видел. Здесь регулярно демонстрируют.

Я молчу.
Он продолжает:

– Я вспомнил всё и понял, – выдыхает. – Что легче для всех, если Савин умер героем. А не вернулся таким, как есть.

Я чувствую, как внутри поднимается злость.
Не на него. На его логику.

– Для кого легче? – спрашиваю жёстко. – Для Сергея? Которому империя свалилась на неокрепшие плечи, пока ты тут лежишь и философствуешь? Или для Ани, которая беременна от мертвого?

Он замирает.

В палате становится так тихо, что слышно, как пищит прибор где-то за стенкой.

– Повтори, – говорит он очень спокойно.

– Аня беременна, – произношу. Чётко. Без смягчений. – От тебя. Срок небольшой. Она думает, что ты погиб. Сергей… тоже.

Я вижу, как по его лицу проходит тень.
Не физическая боль – другая.

– Сергей знает, что ребёнок мой? – спрашивает.

– Знает, – отвечаю. – От неё. И сделал предложение. Хочет жениться.

Пауза.

Если до этого он держался на голой воле, то сейчас её, кажется, выбило.

Он откидывается на подушку, закрывает глаза. Пальцы вцепляются в простыню.

Я жду взрыва. Любого. Мат, истерику, приказ что-то сделать.

Но он только тихо смеётся. Безрадостно.

– Красиво, – хрипит. – Савин-старший гибнет, Савин-младший берёт на себя всё. Женщину, ребёнка, бизнес. Почти как мечта любой бухгалтерши.

– Не тебе шутить, – говорю грубо. – Они там живут, думая, что всё кончено. И уже выбирают, что делать дальше.

Он открывает глаза. Смотрит на меня так, будто сквозь.

– А ты? – спрашивает. – Ты уже выбрал?

– В каком смысле? – хмурюсь.

– В прямом, Стёпа, – впервые за разговор называет меня по имени. – Ты сюда приехал один. Значит, никому ещё не сказал. Ни ему, ни ей. Ни кому-то ещё. Так?

Я молчу.
Ответ очевиден.

– Вот и вопрос, – продолжает он. – Что ты сделаешь дальше?

Он попадает прямо в точку.

Я смотрю на него – живого, сломанного, все еще опасного.
Вспоминаю Сергея у обрыва. Аню с пустыми глазами в Москве.
Вспоминаю себя – того, кто назначил вознаграждение, потому что не смог смириться с «окончательно погиб».

И понимаю, что сейчас это не он лежит на минном поле.
Это я.