Книга DARKER: Бесы и черти, страница 154 – Екатерина Белугина, Дмитрий Лазарев, Максим Кабир, и др.

В автобусе мне стало неловко. Чего я так испугался? Неприятных мужиков? В разгар дня, неподалеку от засиженной мамочками детской площадки?.. Стараясь отвлечься от стыдных мыслей, я стал разглядывать добытых птичек. Потом звякнул телефон, и я увидел сообщение от Кособуцкого: «Как успехи, Миш?»

Я снял всю глазурованную стайку, отправил фотографию и принялся прикидывать, сколь велики окажутся птичьи комиссионные. Завибрировал телефон, и Кособуцкий, давясь от смеха, спросил:

– И сколько ты, Миха, за этот курятник выложил?

По его голосу я понял, что напортачил. Мечты о комиссионных посыпались керамическими осколками, и на душе сделалось неуютно.

– Пять тысяч, – на всякий случай солгал я.

– Ох, Миша, Миша… Эти-то, понимаешь, они вообще не игрушки. Такие штуки называются птицами для пирогов. Или еще держателями корочки.

– Чего? Какой корочки?

– Ну, вот этих твоих птиц ставят в центр пирога, чтобы при готовке у них из клювов пар отводился. Они корочку поддерживают. И начинка не выкипает.

– И что, они не стоят дес… пяти тысяч? – упавшим голосом уточнил я.

– Эти – нет. Каждой рублей по двести цена. – Кособуцкий помолчал, словно что-то обдумывая. – Ладно, не горюй. Первый блин комом… В твоем случае – пирог, ха-ха! Компенсирую тебе эту пятерку в счет будущих успехов. А воробьев себе оставь. На добрую, бля, память.

Автобус подпрыгивал на колдобинах, а меня потряхивало от стыда. Трусливый побег от толстого и тонкого, просаженные впустую деньги, компенсация из жалости от Кособуцкого… На секунду мне захотелось вернуться к тете Римме, отдать ей керамическую стайку и забрать уплаченное, но я подавил этот стыдный порыв. Потом достал из пакета птичку, повертел в руках, посмотрел в ее нарисованные глаза и раскрытый клювик и успокоился. Вспомнил, что купил их – пусть и со страшной переплатой – из-за дедовойполяны.

Дома я расставил птичек на тумбочке возле кровати. В красноватом свете ночника казалось, что они, выстроившись полукругом, заунывно тянут своими распахнутыми клювами молитву неведомому богу.

Я проснулся в неясной тревоге. Вокруг клубилась тьма, и мне представилось, что я – туристическая мумия, погребенная в ветхом спальнике посреди леса. Я не сумел пошевелиться, потому что умер и утратил этот навык, мог лишь слушать, как сквозь толщу нейлона свирельно свистят птички. Потом вернулось зрение, и я увидел, что каждая пускает из клювика пар, который собирается под потолком в плотное, будто вылепленное из мягкого пластика облако. И на этом облаке, как на форзаце приключенческой книги, проступают очертания карты с проложенным маршрутом. Я с тревогой подумал, что не имею понятия, куда ведет пунктирная дорога. И тогда злой, скрежещущий, словно заводной ключ внутри испорченного механизма, голос рассказал мне на ухо, что это путь к забытой дедовой поляне.

Наутро я не мог понять, действительно ли просыпался ночью, или это был кошмар. А потом увидел, что по каждой из птичек через все керамическое тело – от клюва до массивных лапок – пошла одинаковая извилистая трещина. И выглядела она точь-в-точь как маршрут на карте из моего сна-не-сна.

На следующий день Кособуцкий дал мне еще один холодный заказ. Снова был вонючий подъезд, разбитые почтовые ящики, изрисованный лифт, квартира мертвого старика, будто впитавшая в себя его долгую густую жизнь и теперь выплескивающая ее пятнами на обоях.