Книга Самая страшная книга 2026, страница 251 – Индира Искендер, Дмитрий Лопухов, Алексей Гибер, и др.

Кулаки так и зудели выбить прилипшую к губам приятеля сигарету вместе с парой-тройкой зубов. Но Виталий понимал: из этой драки он вряд ли выйдет победителем. Затем гнев отступил перед внезапной идеей.

– Побудь с ней, – бросил Виталий и зашагал, не оглядываясь.

Амбар оставался на своем месте. Внутри все так же пахло затхлостью, и сырая тьма обвивала склизкой змеей. Рубашка прилипла к мгновенно взмокшей спине.

Мракосеич взирал на него, оседлав черный стог.

Горло перехватило, и Виталий упал на колени.

– Беда призвала? Боль пригнала? – прошелестело чудовище.

– Мать… – хрипло простонал Виталий. – Умирает…

– Знаю, – дохнул холодом Мракосеич. – Всегда с любовью приходила. Любовь на боль менять… Лучшая мена.

– Дай ей выжить, – прошептал Виталий. Отчаяние придало сил, и он повторил громче: – Дай! Ты ведь можешь!

Бледное тело извивалось на черном стогу. Черный язык скользил по черным зубам. Мутные глаза с недвижными зрачками смотрели в упор – и сквозь.

– Отдай самое дорогое.

Виталий застыл.

Что он мог отдать? Алену? Рыжую бестию с такими родными ведьминскими «омутами» и таким желанным нежным смехом? Алену, которая сделала такими радостными, такими сладкими последние годы?

Или – часть себя?

На что согласится проклятая тварь? На руку? На ногу? Сможет ли он перенести боль? И каково будет потом одному инвалиду ухаживать за другим?..

Виталий поднял потяжелевшую голову. И не смог выдержать мертвого взгляда холодных глаз.

Три дня спустя он сидел в окружении селян. Новые поминки. Новые лица вокруг – помоложе, но тоже со своими изъянами. По углам длинного стола жались с десяток искалеченных стариков. Единственными целыми, «цельными», на этой тайной вечере уродов были лишь он сам – и Герман.

– Надо будет ей памятник хороший поставить, – сказал тот, с хрустом надкусывая соленый огурец. – Как я своим. Есть у меня человечек, как годик пройдет – напомни, потолкуем с ним…

Виталий кивал, не слыша. Он вновь и вновь видел лишь то, что осталось от матери, – иссохший обрубок в простом деревянном гробу…

Водка скользила по горлу, безвкусная, как вода.

Короткие гудки отзывались издевательской насмешкой. Снова и снова.

Весь в испарине, Виталий метался по спальне. Из угла – в угол – и обратно. Дыхание сбивалось. Зубы стучали от стылого озноба, который просачивался в легкие с каждым новым вдохом.

Алена лежала поперек кровати, разметав рыжие локоны. Ее хрупкое тело вздрагивало, тяжелое дыхание вырывалось из груди с сипом и свистом. Она была в беспамятстве – а ее большой живот вот-вот должен был выпустить в мир новую жизнь.

Или забрать сразу две.

Отчего она уперлась в желании рожать на дому? Почему он ее послушал?!

Что-то пошло не так. Он не успел даже довести ее до ванны с теплой водой. Что-то пошло очень не так – и теперь в треклятую неотложку не получалось дозвониться, а жизнь Алены висела на волоске.

Панические мысли вспыхивали и гасли взбесившимися огнями. Не ко времени вспомнился Герман со своей семейной трагедией.

Он похоронил Ольгу год назад. Они разбились на скутере в ночном Бангкоке.

– Пришел ведь Мракосеич-то, – горько цедил Герман, обхватив бритую голову. – А что я ему дать мог? Кредитку совал, как дурак… Бабок на ней – немерено… А он просто истаял… Во тьме растворился, сука такая… И хана моей Олюшке…