Книга Иллюзионист. Иногда искусство заставляет идти на преступление, а иногда преступление – это искусство…, страница 58 – Анастасия Щетинина, Вера Прокопчук, Елена Щетинина, и др.

То, что в качестве эксперта по мистическим вопросам к нему в гости привели прекрасную даму, для Кузмина было неожиданностью, – впрочем, неожиданностью приятной. Он тут же расшаркался, выразил желание в будущем написать портрет мадам Полежаевой; затем почтительно подвел Александрину к картине и любезно спросил:

– Вероятно, вам хотелось бы побыть одной?

– Нет, не уходите, – с живостью отвечала Александрина, – скажите мне, почему на картине вот эти тени – такие длинные, на потолке? Они и в самом деле так падали? Они словно нависают зловеще над всеми, кто сидит за столом…

Художник вдруг замолчал. Вид у него был озадаченный. Казалось, он внезапно что-то понял. О чем? О картине? О самом себе?

– Я… не помню, – пробормотал он наконец. – Я не уверен, кажется, они так не падали. Я уже потом, когда все позировавшие разошлись, дописывал по памяти.

– И эти тени тоже?

– Да, и тени…

– А почему у вас вот эти тени как бы длиннее остальных? Ведь по закону перспективы…

– О! Так вы рисуете?

– Немного, – смущенно пробормотала Александрина.

– Вы правы насчет перспективы – она нарушена. Но почему, я и сам не могу ответить на ваш вопрос. Видите ли… Картину написать – это не просто мазать кистью по полотну. Это что-то вроде таинства! Сначала ее замысел вынашиваешь в себе, примерно вот как женщина ребеночка… А потом, когда понимаешь, что пора, тогда наступает самое важное, самое чудесное. Это прозвучит странно, но когда я пишу картину, я порой испытываю такое чувство, словно не я сам, а кто-то другой водит моей рукой. Может быть, это какая-то интуиция, – глаза Кузмина светились тихим светом. – И поверьте, в такие минуты испытываешь удивительное чувство единения с кем-то – или с чем-то… большим и теплым, с некой сущностью, и эта сущность – не ты… Но чувство, что этот кто-то – родной и близкий и понимает тебя лучше, чем ты сам, оно на редкость приятное, это чувство. Я никогда не понимал слова «вдохновение», но может, это оно и есть. Не знаю, как это выразить…

– Я понимаю, – тихо отвечала Александрина, – знаете, я сама хоть и неважно рисую… я никогда не училась, но вот это чувство, которое вы описали, оно мне знакомо.

– Правда? – обрадовался Кузмин и воззрился на свою собеседницу с нежным умилением, словно нашел родную душу.

Александрина меж тем смотрела на картину во все глаза, зрачки ее словно дышали. Приоткрыв губки, она прилежно изучала каждую деталь картины. Наконец, указывая рукой, спросила:

– Эта дама – это Сафонова, та, что исчезла? А это рядом с ней кто?

– Бережков, тот, который умер от болезни сердца.

– А кто этот юноша? Вот, в углу, на заднем плане, отбрасывает самую длинную тень…

– Это Павел Никишин.

– Он словно наблюдает из угла за этими двумя… А это? Кто эта девушка с растерянным видом?

– Осинкина, кузина этого Никишина.

– Кузина? Вот как… Тогда эта девушка – Бауткина?

– Да, а это Маршанов. А рядом с ним – литератор Ремизов, они о чем-то спорят.

– А сколько стоит эта картина?

Художник тяжело вздохнул.

– Ее хотел купить купец Фомичёв, за большие деньги, но боюсь, сделка не состоится, – ответил он мрачно.

– Отчего же?!

– Все было прекрасно. Поначалу. Но как только он услышал про таинственные смерти, пошел на попятный. Мол, в этой картине явно нечистая сила, раз такие дела творятся… Хоть возьми да уничтожь ее!