Книга Дом для Маргариты Бургундской. Жена на год, страница 75 – Людмила Вовченко

Маргарита кивнула.

— Вот. Это разумно.

Агнешка помолчала, потом неожиданно спросила:

— Ты… рада?

Маргарита не ответила сразу. Она посмотрела на люльку, на маленькую ладонь, которая выскользнула из пелёнки и лежала теперь открыто — крохотная, но такая упрямая, будто уже знала: мир будет её проверять, а она — сопротивляться.

— Да, — сказала Маргарита тихо. — Я рада. И я… — она выдохнула. — Я облегчена.

— Почему облегчена? — насторожилась Агнешка.

Маргарита перевела взгляд на знахарку.

— Потому что у меня теперь есть выбор, — сказала она. — И нет иллюзий.

Агнешка прищурилась.

— Ты говоришь загадками.

— Я говорю правду, — спокойно ответила Маргарита. — Но ты её поймёшь позже.

Знахарка встала.

— Ладно. Отдыхай. Завтра будет день длинный. Священник, письмо, женщины… и твои списки, — она бросила на Маргариту взгляд, в котором было и раздражение, и смешинка. — Ты же без списков не можешь.

Маргарита улыбнулась.

— Не могу.

Когда Агнешка ушла, Маргарита осталась одна с тишиной и ребёнком. Она долго лежала, глядя в потолок, а потом, очень медленно, попросила Клер принести бумаги.

Клер принесла их сразу, как будто ждала.

Маргарита села — осторожно, без резких движений, — подложила под спину подушку. Взяла перо. Чернила пахли железом и дымом.

Чистый лист лежал перед ней, как граница. Написать письмо — значит начать новый этап. Не написать — значит дать людям повод написать за неё.

Она сделала вдох и начала:

«Его Величеству…»

Рука не дрогнула. Текст пошёл ровно, сухо, по делу. Она сообщала о благополучных родах, о том, что ребёнок и мать живы и в порядке, что осложнений нет, что она благодарит за соблюдение договорённости и просит продолжать выполнять её до конца оговорённого срока — ведь здоровье новорождённого напрямую зависит от питания матери и спокойствия дома.

Она остановилась на одном месте — там, где нужно было написать пол.

Перо застыло над бумагой.

Маргарита закрыла глаза на секунду. Не потому что сомневалась. Потому что понимала: это слово изменит всё.

Она открыла глаза и написала спокойно, без дрожи, без драматизма, как человек, который наконец решил судьбу сам:

«…родилась дочь.»

Поставила точку.

И в комнате стало тише, чем было. Даже ребёнок, будто почувствовав, сопнул и снова заснул крепче.

Маргарита отложила перо, сложила письмо и тихо сказала самой себе — не как королеве, не как хозяйке, а просто как женщине:

— Вот теперь… начинается настоящая жизнь.

Точки над прошлым

Имя пришло не сразу.

Маргарита перебирала его мысленно несколько дней — без спешки, без списков, прислушиваясь не к звучанию, а к ощущению. Имя должно было лечь мягко, но иметь вес; быть уместным и в колыбели, и при подписи под документом; не кричать о происхождении, но и не прятать его.

Она произнесла его вслух утром, почти шёпотом, проверяя, как оно звучит в комнате, где пахло молоком, ромашкой и свежим льном.

— Аделаида, — сказала Маргарита и остановилась.

Ребёнок заворочался, тихо фыркнул и снова уснул.

Имя осталось.

Не требовало пояснений. Не спорило. Оно просто было — как сама девочка: спокойное, собранное, с внутренним стержнем, который чувствовался даже сейчас, в этом крохотном теле.

— Аделаида, — повторила Клер чуть позже, с осторожным уважением. — Красивое имя, госпожа.

— И сильное, — кивнула Маргарита. — Ей понадобится.