Книга Продана Налгару, страница 7 – Каллия Силвер

В горле пересохло. Тело молило о подкреплении.

Но она застыла, не двигаясь.

Она смотрела на поднос так, словно это была ядовитая змея, готовая к броску.

Отрава? Наркотики? От них можно ожидать чего угодно.

А даже если нет, то что? Просто принять их подношение? Поесть, как послушное лабораторное животное, которое успокаивают наградой после опытов?

Руки на коленях сжались в кулаки, скомкав мягкую ткань робы. Кровать была тёплой, комната — уютной, и каждая деталь этой расчётливой доброты приводила её в бешенство.

Да пошли они.

Она не питомец, которого кормят после того, как в него тыкали иглами и препарировали. Она не игрушка, которую можно одеть, усыпить, а затем вознаградить тщательно подобранной едой.

Слёзы защипали уголки глаз, но она яростно сморгнула их. Она не будет плакать. Не сейчас. Не время.

Из всех людей на Земле, почему именно она?

Она никогда намеренно не причиняла никому вреда. Никогда не нарушала закон. Она посвятила всю взрослую жизнь помощи другим, сражаясь за справедливость в залах суда, наполненных горем. Она работала на износ ради клиентов, которые никогда не смогли бы по-настоящему отплатить ей. Она пыталась каждой фиброй души поступать правильно.

Что я сделала, чтобы заслужить это?

Ответа не было, лишь тихое шипение люка, закрывающегося за подносом.

Она отвернулась от еды, натянув одеяло повыше на плечи. Она не будет есть. Пока нет.

Её так просто не сломить.

Она смотрела на поднос, и казалось, прошла целая вечность.

Еда слабо дымилась; аромат вился в воздухе,тёплый и сладковатый, бесспорно аппетитный. Утешающий. Расчётливый акт милосердия.

Она не шелохнулась.

Губы сжались в жесткую, непокорную линию, горло болело от жажды, желудок скрутило в протесте.

Она не притронется к еде. Не будет пить.

Они хотели видеть её сытой. Напоенной. Живой.

Для чего?

Пульс участился, холодный ужас сковал тело. От этой мысли к горлу подступила тошнота.

Для чего — или для кого — бы её ни держали, смерти они ей явно не желали. Если бы желали, не стали бы одевать в мягкие одежды. Не стали бы согревать комнату или ставить чистый поднос с едой у кровати, словно она какая-то дорогая гостья.

Нет. Они хотели, чтобы она была покорной. Здоровой.

Полезной.

Челюсти сжались, мышцы окаменели.

Значит, еда, скорее всего, безопасна. Вероятно. Но дело было не в этом.

Это было единственное, что у неё осталось. Единственная крупица контроля, которой она всё ещё обладала в этом инопланетном кошмаре.

И она повернулась к подносу спиной.

Свернулась на боку, подтянув колени к груди и крепко обхватив руками голени. Одеяло теперь казалось слишком тёплым, почти удушающим, но она не сбросила его. Оно было ей нужно. Нужно было хоть за что-то держаться. Хоть подо что-то спрятаться.

Она зажмурилась, и там, в темноте сомкнутых век, перед ней возникла Земля. Не как планета, а как дом.

Оглушительный рев манхэттенского трафика. Надежное ощущение бетона под каблуками. Далекий гул метро, дребезжащего под ногами. Едкий запах дешевого кофе. Резкий свет офисных ламп. Стерильная, удушливая атмосфера зала суда. Резкий, прагматичный голос Мелани. Уютный беспорядок на рабочем столе. Смех родителей, звучащий в ночном телефонном разговоре. Любимая шаурмечная — гавань знакомых вкусов. И захватывающий дух силуэт города на фоне угасающего света сумерек.