Книга Жена двух драконов, страница 58 – Йона Янссон

Закрыть глаза было нельзя. Если отвернуться хоть на миг, станешь соучастницей. Нужно смотреть до конца — до самого возвращения дракона с пеплом на чешуе и запахом смерти в пасти. Может быть, хоть капля этой муки наполнит чашу возмездия.

Солнце поднялось выше, заливая балкон теплым светом. Но для Венетии этот свет был мертв. Он не грел, лишь подчеркивая, насколько чужим и безжалостным стал мир.

Она стояла и ждала. Но не дракона, а собственного конца.

Два дня, сотканные из вязкой, как смола, тишины. За это время Сердце Горы, гигантский каменный улей, обычно наполненный гулом шагов и звоном оружия, превратился в застывший, безмолвный склеп. После того как золотая искра дракона растаяла в утренней дымке, жизнь во дворце замерла. Венетия ждала вести, которая не нуждается в словах, вести, написанной пеплом на чешуе и запахом гари в морозном воздухе.

Ее роскошные покои стали гробницей. Шелк простыней на огромном ложе казался холодным и липким, как саван. Воздух, напоенный ароматами цветов, стал удушливым. Лидия каждое утро приносила изысканные яства, но для хозяйки вся еда была пеплом на языке. Она не спала, не ела; тело превратилось в чужой механизм, существующий в тумане вины и ужаса.

Тишина была самым страшным мучителем. Она гноилась, наполняясь звуками из глубин сознания. Стоило закрыть глаза, как слышался треск горящих балок старой ратуши в Трегоре. Она слышала не крики безликой толпы, а голоса, которые знала: звонкий смех детей пекаря, громогласный бас кузнеца, тихий кашель цветочницы. А поверх всего — разрывающий душу крик отца, зовущего ее по имени в дыму и пламени. Она зажимала уши, но звуки были внутри — в черепе, в крови.

Слуги двигались как тени. Шаги беззвучны, движения скованы страхом. Они не смотрели на нее. Взгляды скользили по стенам, по полу — куда угодно, лишь бы не на ту, что стала причиной всеобщего затаенного ужаса. В их почтительности больше не было уважения, только страх перед ней как сосудом гнева Повелителя и скрытое, немое осуждение. Венетия стала ходячим проклятием, и каждое дыхание, казалось, отравляло воздух вокруг.

Даже Лидия изменилась. Девочка оставалась исполнительной, ее руки — ловкими и нежными, но в серых, ясных глазах теперь жила не только преданность, но и глубокая скорбь. Она тоже была из предгорий, и у нее могли быть родные в городах, плативших дань. Теперь между госпожой и служанкой лежала незримая пропасть, выжженная огнем.

На исходе второго дня Венетия поняла, что больше не может. Стены роскошных покоев начали давить, выталкивая воздух из легких. Тишина звенела так громко, что хотелось кричать. Каждый предмет — инкрустированный столик, хрустальный флакон, гобелен с драконами — все вопило о ее провале, оее вине.

Она вскочила с кресла, в котором просидела несколько часов. Взгляд дикий, затравленный. Нужно было выйти. Не на прогулку, не наслаждаться противоестественной красотой садов. Ей нужен был побег. Хотя бы на час вырваться из этой гробницы, из клетки, построенной из вины и молчания. Нужен был воздух, пусть даже разреженный и холодный. Хотелось почувствовать под ногами твердый камень, а не пушистый ворс ковра.

Не утруждая себя переодеванием, Венетия набросила на плечи тяжелый шерстяной плащ с капюшоном. Грубая ткань царапнула кожу, и эта боль была почти приятной, отвлекая от боли внутренней. Не сказав ни слова оцепеневшей у двери Лидии, она рванула тяжелую дверь и выскользнула в пустой гулкий коридор. Она бежала, не разбирая дороги, ведомая инстинктом — прочь от тишины, что была громче любого крика.