Книга Сахар и снежинки, страница 18 – Кристин Каст

Каждый из них растекается жаром в теле, и член пульсирует, напрягаясь под молнией.

Я с силой опускаю ее на присыпанную мукой стойку, и ее задница со звонким звуком шлепается о дерево. Белое облако взвивается вокруг нас, пудрой покрывая ее груди и мои руки, а воздух между нами густеет от сахара, муки и чего-то дикого, поднимающегося под кожей.

Одна конфетно-розовая бретелька лифчика сползла с ее плеча. Губы распухли от поцелуев. Полоса муки пересекает ключицу, а ее платиновые волосы как сияющий золотистый нимб в свете огня позади. Зрачки расширились, почти поглощая цвет глаз, и я все еще чувствую сладость ее рта на языке.

— Черт, ты великолепна.

Я наклоняюсь ближе, провожу кончиком носа вдоль этой полоски муки на ее коже, ощущая солоновато-сладкий жар, поднимающийся от ее тела. Ее бедра подергиваются у моих.

— Ты уверена? — спрашиваю я, но голос уже грубый, ломается, переходя в рычание. Это скорее предупреждение, чем вопрос. Последний шанс убежать до того, как я перестану притворяться, что смогу ее отпустить.

Ее губы раздвигаются, и следует мгновенный, уверенный ответ на одном дыхании.

— Не останавливайся.

Она впивается ногтями в мои плечи и притягивает вниз в еще один голодный поцелуй. Ее губы мягкие, но рот… зубы, язык и возбуждение. Она стонет, потираясь о меня центром, и я чувствую этот звук, как чертову команду.

Я рычу в ее рот, расстегивая пуговицу на ее джинсах, проглатывая ее вздох, словно он принадлежит мне. Она выгибается под моими руками, задыхаясь, и я стаскиваю одежду одним резким, грубым движением, ткань с шорохом скользит по ее ногам. Она звонко кричит. Словно не может сдержаться. Словно ее лиса прямо подповерхностью, умоляет, чтобы за ней погнались.

Мой взгляд опускается, и, блядь, будь я проклят.

Сочетающееся с лифчиком конфетно-розовое кружево облегает ее бедра и прикрывает киску. Оно сладкое, нежное и промокло насквозь. Мой член пульсирует при виде этого и твердо упирается в молнию на штанах. Она раскраснелась, задыхается, разбита, и уже течет для меня.

— Такая милая лисичка, — хриплю я.

— Такая мокрая для большого, плохого волка.

Эти слова переворачивают что-то внутри меня. Я провожу руками вверх по ее бедрам, по ребрам, ее кожа теплая, мягкая, такая, блядь, идеальная… И обхватываю ее груди через кружево. Лифчик — не более чем украшение, тонкий лоскуток, который ничего не скрывает, и ее соски уже затвердели под ним.

Я стону, низко и грубо, и цепляю пальцем лифчик посередине между чашечками. Один резкий рывок, и он рвется, будто созданный для того, чтобы быть уничтоженным. Разорванный, он падает на усыпанный мукой пол.

Ее грудь идеальна. Круглая и полная, с сосками цвета сахарной ваты, которые умоляют быть вылизанными до боли. Я провожу языком по изгибу одной из ее грудей, ощущая соленость кожи, затем накрываю ртом сосок и посасываю его.

Она вздрагивает, затем стонет, и ее спина выгибается, словно она предлагает себя мне.

— Такая чертовски сладкая, — рычу я, мои руки сжимают ее задницу, ее бедра.

Трусики — следующие. Я хватаюсь за кружево и разрываю. Тонкая ткань поддается, словно мокрая бумага в руках. Она снова ахает, бедра вздрагивают, и теперь, наконец, она обнажена и открыта. И на этот раз я могу к ней прикоснуться.

Мои руки блуждают, слишком жадные, мука размазывается по ее бедрам, талии, ляжкам. Один широкий, грязный отпечаток руки ложится прямо на ее грудь, ослепительно белый на фоне румяной розовой кожи, впечатанный туда, словно клеймо.