Книга Попаданка. Тайны модистки Екатерины., страница 39 – Людмила Вовченко

«Так, — подумала она, сцепив пальцы на животе. — Я здесь не для того, чтобы нравиться. Я здесь, чтобы делать».

Мысль была простой, почти примитивной — и потому правильной.

Утром апартаменты ожили рано. Аглая прибежала первой — с корзинкой, в которой что-то тихо позвякивало и пахло сушёными травами.

— Я договорилась! — выдохнула она с порога. — Аптекарь… он сначала ругался, сказал, что это «не дело аптеки», а потом… потом дал свою дочь.

— Как вещь? — приподняла бровь Елизавета, уже садясь за стол с бумагами.

— Как человека! — вспыхнула Аглая. — Просто… он сказал: «Если уж вы всё равно собираетесь мешать не пойми что — пусть хоть под присмотром».

— Разумный человек, — кивнула Елизавета. — Как зовут дочь?

— Дарья. Она… она странная. Молчит, но смотрит так, будто цвета у неё в голове разговаривают.

— Отлично, — улыбнулась Елизавета. — Мне как раз нужны те, у кого цвета разговаривают. Остальные обычно только повторяют.

Анна появилась позже — без шума, но с решимостью. Она уже не носила монашеский платок так плотно, как раньше, и в этом было что-то почти вызывающее. На ней было простое, но аккуратное платье, волосы убраны — не скрыты.

— Я написала, — сказала она тихо, подавая письмо. — В монастырь. Что не вернусь.

Елизавета взяла письмо, не читая.

— Ты уверена?

Анна кивнула.

— Я не отказываюсь от Бога. Я отказываюсь от смерти при жизни. Вы… — она замялась, — вы показали, что можно служить, не исчезая.

Елизавета посмотрела на неё внимательно. Потом просто сказала:

— Тогда у тебя будет работа. Много. И иногда ты будешь уставать так, что захочешь снова молиться.

— Я умею, — спокойно ответила Анна.

Мария пришла с новостями.

— Старики активизировались, — сказала она с выражением, в котором смешались злость и весёлое злорадство. — Письма. Цветы. Приглашения. Один прислал кольцо. С рубином.

— Как трогательно, — сухо отозвалась Елизавета. — Куда дели?

— В ящик. Подальше. Я сказала слугам, что если кто-то попытается это вам передать лично — он будет мыть полы неделю.

— Люблю порядок, — кивнула Елизавета. — Пусть думают, что я в трауре по своей прежней глупости.

Мария рассмеялась — впервые так легко.

— Знаете, — сказала она, — я думала, что ненавижу вас. Настоящую. Ту, прежнюю. А теперь… теперь мне даже жаль её. Она так и не поняла, что могла быть кем-то большим.

Елизавета промолчала. Иногда молчание было лучшим подтверждением.

К полудню апартаменты снова наполнились людьми. Пришли первые фрейлины — уже не с осторожностью, а с предвкушением. Они держались иначе: спины прямее, глаза горят, шёпот — не злой, а conspiratorial.

— Нам сказали, — шепнула одна, — что костюмы… будут тайной.

— Будут, — подтвердила Елизавета. — Даже для вас. Вы увидите себя полностью только в день бала.

— Это… страшно, — призналась другая.

— Это… правильно, — ответила Елизавета. — Настоящее впечатление должно случаться один раз.

Дарья, дочь аптекаря, появилась тихо. Худенькая, с тёмными волосами, заплетёнными кое-как, и внимательными, почти тревожными глазами. Она смотрела на баночки, на ткани, на лица — и молчала.

— Покажи, — сказала ей Елизавета, пододвигая ступку. — Как ты смешиваешь.

Дарья смешала. Цвет получился… живым. Не идеальным, но глубоким.

— Ты боишься цвета, — сказала Елизавета мягко. — А зря. Цвет — это характер. Он не должен быть послушным.