Книга Попаданка. Тайны модистки Екатерины., страница 40 – Людмила Вовченко

Дарья подняла глаза. В них мелькнуло понимание.

— Я… могу попробовать иначе?

— Нужно, — кивнула Елизавета.

К вечеру она была выжата, как лимон, но довольна. Схемы костюмов были разложены, роли распределены, люди — на местах.Даже Ржевский, который снова появился — «случайно» — получил своё.

— Волк, — сказала Елизавета, не глядя на него. — Серый. Не белый. И без лишнего золота.

— Вы меня наказываете? — усмехнулся он.

— Я вас вижу, — ответила она спокойно. — Это хуже.

Он замолчал. И впервые за всё время не нашёл, что сказать.

Когда он ушёл, Мария покачала головой.

— Он привык, что женщины либо боятся, либо хотят.

— А я хочу, чтобы он думал, — ответила Елизавета. — Это полезно для мужчин.

Поздно вечером, уже в тишине, Елизавета осталась одна в рабочей комнате. Свеча трепетала, тени плясали по стенам, на столе лежали эскизы: солнце для Екатерины, птицы, звери, маски, линии.

Она смотрела на них и чувствовала — впервые по-настоящему — что её прошлое и настоящее наконец-то не спорят, а разговаривают.

— Ну что ж, — тихо сказала она в пустоту. — Поехали, господа. Маскарад только начинается.

И где-то в глубине дворца, за толстыми стенами, будто в ответ, рассмеялась Екатерина — громко, свободно, предвкушая.

История делала вдох.

Глава 9

Бал начинался задолго до того, как в залы хлынул свет, музыка и запахи духов.

Он начинался с тишины.

С той особенной, натянутой, почти звенящей тишины, которая бывает перед большим событием, когда дворец ещё не наполнен голосами, но уже живёт ожиданием. Когда зеркала в анфиладах отражают не людей, а предчувствие. Когда свечи зажигают не для света — для настроения.

Елизавета Оболенская стояла у высокого окна в отведённых ей апартаментах и смотрела на вечерний Петербург. Город под ней был другим — тяжёлым, влажным, строгим. Не тем нарядным и сияющим, каким он станет через час, когда экипажи выстроятся у дворца, а дамы, кутаясь в плащи, будут поднимать подолы платьев, чтобы не задеть ступени.

Она глубоко вдохнула.

— Ну что, — пробормотала она себе под нос, — если уж сгорать, то красиво.

Сестра мужа, Анна, сидела неподалёку и внимательно следила за ней поверх вышивания. За последние недели Анна изменилась не меньше самой Елизаветы: исчезла настороженность, ушла угрюмая сдержанность. Осталась внимательная, цепкая, живая женщина, которая впервые за долгое время чувствовала себя не приживалкой, а частью чего-то важного.

— Ты сейчас выглядишь так, будто собираешься на казнь, — заметила она спокойно. — А не на бал.

— В каком-то смысле это одно и то же, — хмыкнула Елизавета, не оборачиваясь. — Просто на балу казнят медленнее.

Анна усмехнулась.

— Ты слишком много думаешь.

— Это профессиональная деформация, — отрезала Елизавета. — Я без этого не умею.

Монашка — уже почти не монашка, а просто Марфа — стояла у туалетного столика и аккуратно перебирала флаконы, коробочки, кисти. В её движениях всё ещё была монастырская сдержанность, но глаза горели настоящим, живым интересом.

— Государыня велела передать, — сказала она, не поднимая головы, — что собачек приведут уже в залы. Она хочет, чтобы вы появились… эффектно.

— Разумеется, — сухо ответила Елизавета. — Куда же без эффекта.

Она подошла к зеркалу.

Отражение было… другим.

Нет, не красавица — она это знала и не обманывала себя. Но женщина, у которой появилась осанка. Взгляд. Собранность. Волосы уложены строго, но с тем самым изгибом у висков, который делал лицо мягче. Кожа — ухоженная, живая, не фарфоровая, а тёплая.