Книга Знахарка для оркского племени, страница 45 – Юлия Эллисон

— Понял. — Эльф кивнул с деловой, почти военной серьезностью и встал на указанное мной место, уставившись на монитор с таким видом, словно от его внимания зависела судьба всего мироздания.

Дург молча подошел ближе, подавая мне стерильную пеленку. Мы с ним дни напролет отрабатывали этот момент: передачу инструментов, пеленок — все движения до автоматизма, до мышечной памяти. Он был сосредоточен, его зеленое лицо было непроницаемой маской, но в глазах я читала ту же напряженную надежду.

Наложив пеленку, я оставила в зоне доступа только область позвоночника, где зиял тот самый ужасный, багровый и рельефный шрам. Дург обработал поверхность кожи антисептиком, его движения были точными, выверенными и аккуратными, несмотря на размер рук. Он выглядел собранным, и это, как камертон, настраивало и меня на рабочий лад.

Что ж… Глубокий вдох. Выдох. Еще один. Мир сузился до освещенного стерильного поля, позвоночника моего пациента и ровного гудения аппаратуры.

— Время начала операции — восемь часов три минуты, — четко, громко, для протокола сообщила я, бросая взгляд на свои верные серебряные часики.

В пещере воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь ровным гудением аппаратуры и прерывистым, шипящим звуком подачи газа.

Я взяла в руки скальпель. Лезвие блеснуло под холодным светом камней. Мои пальцы сомкнулись на знакомой рукоятке с привычной, почти родной уверенностью. Страх отступил, сжался в маленький, тугой комок где-то глубоко внутри, уступив место полной, абсолютной, тотальной концентрации. Мир перестал существовать. Остались только свет, поле, позвоночник и я.

Начиналось.

Пот катился по моему лицу градом, оставляя соленые дорожки на коже и безжалостно заливаясь за воротник стерильного халата. Каждая мышца в теле кричала от перенапряжения: плечи горели огнем, спину простреливало спазмами, а пальцы, держащие пинцет, онемели и превратились в деревянные палки. Но я не могла остановиться, не имела права. Сантиметр за сантиметром, миллиметр за миллиметром я освобождала мягкие ткани спины Громора от бесчисленных осколков, вонзившихся рядом с позвоночником, словно шипы адского кактуса.

Это была не просто операция, а ювелирная работа под увеличительным стеклом, требующая звериного терпения, стальных нервов и почти сверхчеловеческой выносливости. Пинцет в моих затекших пальцах казался неподъемным грузом, а крошечные, острые как бритва осколки — упрямыми, почти живыми существами, цеплявшимися за каждое мышечное волокно.

Любое движение приходилось просчитывать до мелочей, чтобы не задеть нервные окончания, не вызвать кровотечение или, не дай бог, не повредить ту самую невидимую магическую сетку, незримую паутину, державшую всю конструкцию его тела на плаву. От этого осознания у меня сводило желудок.

Операция длилась уже восемь часов. Восемь долгих, изматывающих, бесконечных часов. Показатели пациента, к счастью, оставались стабильными — сильное оркское сердце билось ровно и мощно, а легкие послушно дышали в ритме с аппаратом ИВЛ. Эта стабильность была моим единственным якорем, позволявшим продолжать, и я отчаянно, почти истерично хотела закончить хотя бы с мягкими тканями за один подход. А там… посмотрим.

Мысль о втором этапе операции, о работе с самим позвоночником, вызывала у меня приступ холодного, липкого ужаса, который я тут же гнала прочь, кусая губу до крови.