Книга Гленнкилл: следствие ведут овцы, страница 72 – Леони Свонн

– Он пушистый, – сказала Клауд с одобрением, – пусть косматый, зато пушистый.

– У него приятный голос, – протянула Корделия.

– Он пахнет… интересно, – сказала Мод.

– Он оставляет нам носолюбки! – оптимистично воскликнул Моппл.

Конечно, вскоре встал вопрос, кто же теперь вожак.

– Нельзя иметь двух вожаков, – сказала Лейн. – Даже, – задумчиво добавила она, – если они одинаковые.

Им хотелось оставить вожаком Сэра Ричфилда. Но вожак, в котором не сразу узнаешь вожака, показался им плохой идеей. К тому же Ричфилд изменился. Стал более веселым, игривым, озорным как ягненок. Кажется, он утратил интерес к предводительству стадом. Большую часть времени он проводил с Мельмотом. Они еще никогда не видели его таким счастливым. Ричфилд установил новое правило.

– Овцам нельзя покидать стадо, – говорил он всем, кто хотел слушать, – если только они не собираются вернуться.

* * *

В самую рань, раньше, чем когда-либо приходил Джордж, на выгоне появился Габриэль. Без пастушьего посоха. Без собак. И даже без шляпы. Но с трубкой в зубах. И с лестницей. Овцы гордились, что в такой час уже трудились. Габриэль должен увидеть, что среди них лежебок нет.

Но Габриэль, кажется, не слишком обрадовался. Может, ему не понравился Мельмот? Однако Габриэль даже не заметил нового барана. Он коротко взглянул на собственных овец, которые уже почти целиком обглодали огороженный участок выгона. Затем он с лестницей в руках проследовал к Вороньему дереву.

На самом пастбище деревьев не было. Зато луг с двух сторон обрамляла живая изгородь. Ее сложно было назвать серьезным препятствием для овцы, что твердо решила покинуть выгон. Зато она загораживала обзор на сочную зелень округи, тем самым не давая появиться желанию выйти с пастбища. Джордж называл ее «психологическим барьером».

В этой изгороди между дроковых кустов расположились три дерева: Тенистое дерево, под которым летом стояла чудесная прохлада. Маленькая яблоня, которая – к большому неудовольствию овец – сбрасывала яблоки, когда они по размеру еще были как овечий глаз, а на вкус кислые, как мина Уиллоу в плохие дни. А еще было Воронье дерево. Там жили птицы и кричали с утреннего сумрака до вечерних сумерек. Днем они молчали.

Вот к Вороньему дереву Габриэль и направлялся. Он приставил лестницу к стволу. Залез на лестницу. Забрался на нижнюю ветку. Птицы заметили, что он настроен серьезно, и вспорхнули. Горлицы – кругло и неуклюже, вороны – блестяще и насмешливо, а сороки – черно-бело и украдкой.

Габриэль облазил все дерево. Овцы наблюдали.

– Он любит сорок, – сказал Моппл.

Он впервые что-то сказал о Габриэле. Моппл Уэльский немного стыдился, что его не особо интересовала история с Габриэлем. Будь он хозяин, ноги Габриэля и его странных овец тут не было бы. Но теперь эти жуткие незнакомцы с пугающей скоростью обгладывали часть выгона, а еще среди них был баран, на которого Зора постоянно косилась беспокойным взглядом. Да и сам Габриэль казался бесполезным. Что он для них сделал?! Ни репы, ни клевера, ни сухарей, ни даже сена! Он не чистил поилку, хотя, по мнению Моппла, этим срочно следовало заняться. Вчера Габриэль весь день бестолково скакал по лугу. А сегодня – деревья! Птицы, конечно, подняли гомон – и правильно сделали. Если Габриэль таквоспринимал свои обязанности, то им предстояли нелегкие времена.