Книга Восьмая жена Синей Бороды 2, страница 113 – Ариша Дашковская

Несколько месяцев мы жили в Париже, наслаждаясь светской жизнью. Балы, визиты к именитым знакомым. Все видели, как я счастлива и как я обожаю своего мужа.

Дни были насыщенными. Ночи жаркими — думаю, ты понимаешь, о чем я говорю. Знаешь, а ведь он ни разу в меня не излился, пока мы жили в Париже. После ночей любви он тщательно отирал мой живот тканью и неизменно просил помыться. В этом не было необходимости. Моя мать рассказала мне о женских хитростях и снабдила порошком, который я каждое утро добавляла в свой травяной чай. Мне не хотелось понести в первый же год семейной жизни.

Конечно же, об этом я не говорила своему супругу. Просто сделала вывод, что наши желания совпадают.

Как я ошибалась, я узнала только по приезде.

Долгое путешествие я перенесла превосходно. Дорогой мы дурачились, кормили друг друга виноградом, передавая ягоды из губ в губы, потом целовались как сумасшедшие, ночевали в тавернах, находили время на прогулки по городкам, попадающимся по пути. Я гордилась своим мужем, я любовалась им.

Чем ближе мы подъезжали к его землям, тем пустыннее становилось, затем дорога и вовсе свернула вглубь леса. Когда я увидела замок, мне захотелось ту же секунду запрыгнуть в карету и крикнуть кучеру: гони! Более мрачного и унылого места я не могла себе представить. Замок выглядел так, будто простоял несколько сотен лет. Вокруг замка не было ни изящных фонтанов, ни мраморных беседок, ни причудливых цветов и кустарников.Ничего. Только луг с высокой травой да лес, возвышающийся стеной.

— Это охотничий замок? — поинтересовалась я. — Сколько мы здесь пробудем?

— Всю жизнь. Ты полюбишь это место.

Мне хотелось закатить ему сцену прямо на пороге, но я сдержалась.

Внутри оказалось все так же мрачно, как и снаружи.

Моя мать тщательно следила за модой. А отец воплощал все ее желания в жизнь, нанимая лучших мастеров. Наши интерьеры не стыдно было показать королю. Здесь же все безнадежно устарело.

Одно мое восклицание о том, что неплохо бы сменить потертую обивку на стульях, было воспринято чуть ли не как личное оскорбление. Уэйн ясно дал понять, что в этом доме все останется так, как есть, и мое мнение для него просто ничего не значащие слова.

Странности начались тогда, когда Уэйн в первый же вечер заставил меня надеть старое уродливое платье, пропахнувшее сыростью. Судя по внешнему виду его то удлиняли, то укорачивали, ушивали и надставляли. Такой фасон носили лет десять назад, если не больше.

— Это платье твоей матери? Или бабушки? — рассмеялась я.

— Моей первой жены.

— Я не собираюсь его надевать! У меня есть прекрасный пеньюар из фламандского кружева, — я многообещающе провела рукой по его щеке. — Тебе понравится.

Он перехватил кисть и до боли сжал ее. Его ухмылка напоминала оскал дикого зверя:

— Нет, ты наденешь это платье, — глухо прорычал мой дорогой муж.

Затем он заставил меня прохаживаться по спальне взад-вперед, вставать то так, то этак, поворачиваться, кружиться. В завершении достал скрипку и приказал танцевать.

— А что если я не буду делать этого?

— Узнаешь, — взгляд его был темен и непроницаем. — Скорее всего, ты пожалеешь об этом.

Большего унижения я никогда не испытывала. Из любимой женщины я превратилась в куклу, которую достаточно дернуть за ниточку страха, чтобы она выполнила нужное действие.