Книга Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1, страница 21 – Elen Bergman

Молчание.

Ключи звякнули.

В кладовых Эвелин остановилась, осматривая аккуратные свёртки тканей.

— Прекрасно, — сказала она наконец. — Моё приданое. Нетронутое. Как трогательно.

Она обернулась к Агнес.

— Отныне, — произнесла Эвелин негромко, — в этом доме ничто не будет простаивать без нужды. Ни вещи. Ни люди. Ни я сама.

Сара затаила дыхание.

Агнес склонила голову.

Эвелин улыбнулась — не торжествующе, а спокойно.

Первый шаг был сделан.

Кладовые оказались больше, чем Эвелин ожидала.

Она остановилась на пороге, медленно оглядываясь, будто не веря глазам. Полки тянулись вдоль стен, аккуратно заставленные сундуками и ящиками, а в воздухе стоял сухой, чистый запах — дерева, воска и чего-то ещё… ухоженного.

— Интересно,— протянула она. — Это кладовая или музей утраченных возможностей?

Сара несмело шагнула следом.

— Миледи… тут почти никто не бывает. Агнес говорит, что… «на потом».

— «Потом», — повторила Эвелин и приподняла бровь. — Весьма популярное слово. Особенно среди тех, кто ничего не решает.

Она подошла к ближайшему сундуку и открыла крышку.

Ткани.

Лён — тонкий, ровный. Шерсть — мягкая, тёплая. Сукно глубоких, насыщенных оттенков. А ниже — аккуратно свернутый шёлк, который поймал свет и будто насмешливо блеснул.

— О, — сказала Эвелин. — Значит, у меня всё это время был шёлк. Приятно узнать.

Сара выдохнула:

— Он… очень красивый.

— Он был бы ещё красивее, если бы его носили, — заметила Эвелин и закрыла сундук.

Дальше — посуда.

Медная, начищенная до тёплого блеска. Серебряные блюда, чаши, кувшины.

— Это… — Сара замялась. — Это для особых случаев.

— А мы, значит, жили в череде исключительно неособых, — сухо сказала Эвелин.

Она подняла предмет, заставивший её замереть.

— Сара… — медленно произнесла она. — Скажи мне, что это.

— Вилка, миледи.

— Я вижу, что вилка. Я не вижу,  почемуона здесь.

Двузубчатая, тяжёлая, добротная.

— И сколько их?

— Кажется… шесть. Нет… дюжина.

— Прекрасно. Мы могли есть как люди, но предпочитали страдать с ножами и ложками. Весьма благородно.

Сара вдруг улыбнулась — быстро, виновато, но искренне.

— Леди Фиона говорила, что это… излишества.

— А я скажу, что это удобство, — парировала Эвелин. — И удобство мы возвращаем в этот дом.

На другой полке стояли стаканы. Толстое стекло, тяжёлое, прочное.

— Стаканы… — тихо сказала Сара. — Их почти не доставали.

— Потому что, не дай бог, кто-нибудь насладится водой без опасений, что посуда треснет, — вздохнула Эвелин.

Она шла дальше, уже с растущим недоумением.

— Мыло, — произнесла она. — Благовония… Сара, объясни мне, как этим  не пользовались?

— Говорили, что это… лишнее. Что скромность — добродетель.

Эвелин остановилась и повернулась к ней.

— Скромность, дорогая Сара, — сказала она спокойно, — это когда не хвастаются. А не когда живут хуже, чем могут.

Сара кивнула, будто впервые услышав это вслух.

Эвелин вдруг улыбнулась — уже иначе.

— Значит так. Во-первых, — начала она, загибая палец, — мне шьютновую одежду. Не одну. Во-вторых, детям. В-третьих…

Она внимательно посмотрела на Сару.

— Тебе тоже. Это платье на тебе честно отслужило, но я не намерена, чтобы рядом со мной ходили люди, одетые как тени.

— Миледи… — Сара растерялась. — Мне не положено…

— Мне положено решать, — мягко перебила Эвелин. — А я решила.

В этот момент в дверях показалась Агнес.