Книга Год черной тыквы, страница 83 – Валерия Шаталова, Дарья Урбанская

«Да уж, Любим разберётся!»– мысленно скривилась я, но вслух не стала ничего доказывать. Не время и не место.

– Помню ещё, как всей ватагой они по городским дорожкам носились, когда малыми были – Йони, Глаша, Любимка, Чен, Илайка, Яруша… Вот ведь забот не знали ребятишки, юркие как лопендры, смелые, как сами хеймовы демоны.

– Глафира для всех таскала засахаренную морковь, – прошелестела Авдотья, выныривая из своих мыслей, и глаза её влажно заблестели. – Отец её и ругал, и порол, а она тряхнет косами, сверкнёт очами и творит дальше, что вздумается.

– А я вчера заходила в кружало повидать дядю Чеслава, – осторожно добавила я, тоже пытаясь поддержать разговор. – Он с лица спал, бедняга. Ходит мрачнее тучи.

– Да, Чеславушка переживает, знамо дело, – всхлипнула Авдотья. – Хоть Глашка ему и неродная кровь, а всяко с малолетства её пестовал. Нельзя грех на душу брать, да всё же к добру ейного настоящего папашу скилпады пожрали.

– Дуня! – охнула мама. – Да разве ж можно!

Но Авдотья безразлично махнула рукой и опрокинула в себя рюмку горькой. А затем скривилась, будто собиралась заплакать:

– Он ведь только по названию отцом был, Матвей-то. Красавец писаный, каких поискать, даром что норный. Я голову потеряла от его васильковых очей, и только опомниться успела, когда он меня обрюхатил. У меня пузо как на дрожжах растёт, а он с Вандой-травницей загулял, блудодыр пальцем де…

– ДУНЯ! – вскричала мама, не стерпев. – Не при детях же!

Я опустила взгляд и прикусила изнутри щёку, чтобы не хихикнуть.

«Ох, мам, охотники в отряде и не такое при мне выдают. Никто там слов не подбирает!»

– Ты иди, Йони, иди в горничку, куда тётя Авдотья сказала. Отбери вещи, а мы тут с Дуней пока… помянём.

Я послушно оставила их вдвоём, скрывшись в горнице Глаши. Всё здесь ещё хранило её след. Даже запах стоял такой знакомый, сладковато-медовый с яблочной кислинкой и тыквенной отдушкой, как у тех притирок для лица, которыми она пользовалась. Только петуньи на окне поникли, видно, в горестях и заботах их забыли поливать.

Тётя Авдотья и впрямь вынула её юбки да сарафаны и свалила кучей на сундуке и лежанке. Я присела рядом и провела рукой по кумачовой ткани верхнего платья. На Хейме это было обычным делом – раздавать вещи умершего родным и друзьям, а что-то и продавать. Одежда шилась вручную и стоила немало, а уж из таких дорогих тканей, привезённых с материка, и подавно. Но я не могла представить себе, как смогу нарядиться во что-то Глашино. Это почему-то ощущалось словно незримое предательство её памяти.

– Да и куда мне сарафаны носить, – пробормотала я себе под нос, – не на охоту же.

Я нащупала что-то плотное в одной из юбок и сунула руку во внутренний карман. А в нём – свернутый в несколько раз листок, который и привлек моё внимание. Пожелтевший и затасканный, он истёрся в местах сгибов, да и надписи явно были сделаны карандашом и наспех.

– Дрожжи то… свеж… щепоть муска… ст.. ло… саха… – попыталась я разобрать Глашины каракули и вздохнула. – Какие-то рабочие записки.

Я уже собиралась засунуть клочок бумаги обратно, когда взгляд привлекли буквы на обороте, которые складывались во что-то, похожее на «слизе».

– Слизе? Слизень, что ли? Фу, надеюсь, это не тайный ингредиент особого тыквача дяди Чеслава, – усмехнулась я и присмотрелась повнимательнее. – «Зерка… Только в перча… без примес…»? Что за чушь? Не похоже на рецепт или состав.