Онлайн книга «Год черной тыквы»
|
«Совсем раскисла! Не охотница, а нюня самая настоящая. Возьми уже себя в руки и займись делом. Надо найти проклятого душегуба и скормить его лопендрам». Я резко задвинула ящик, злясь на себя. Но его вдруг перекосило от неосторожного движения. «Демоны! Да закройся ты уже!» Судорожно двигая ящик вперёд-назад, я попутно оглядывалась на дверь – не услышали ли чего мама с тёткой Авдотьей. Но им, кажется, было не до меня. Во всяком случае, всхлипывать мама Глаши перестала, а вместо того заунывно затянула традиционный плач по покойнику, который на Хейме пели на поминках: – Ох, уймись, уймись ты, сердце бедное, Образумься, горюшко несметное; Как не сетовать, не плакать по невзгодушке, Коль вонзилась в сердце-то занозушка… Всё же я оказалась упрямее ящика, а потому выдохнула в такт размеренному пению Авдотьи и медленно, чуть-чуть приподняв, полностью его вытащила, отставив в сторону. Заглянула в образовавшуюся нишу и с удивлением обнаружила у задней стенки комода застрявшую книгу. Вытащить её удалось, только отодвинув другой ящик, да и то верхний уголок книги оторвался и остался где-то в недрах комода. Книга оказалась наподобие тех, с которыми обычно ходит Любим, – для учётных записей, только была совсем тонкой, будто из неё половину листов вырвали. Я наскоро пролистала первые страницы, все они были испещрены столбиками дат и цифр, смысл которых был мне непонятен. – Месяц липень, шестое число – 17 пирогов. Седьмое число – 26 пирогов. Восьмое число – 2 почки и 3 пирога[9]… Что это Глаша взвешивала? – пробормотала я, вчитываясь в строчки. – Словно щепотки чего или пригоршни. Может, для кружала что-то? Приправы? – В огороде ль тыковки повянули, Громы-молнии на небе понагрянули. Захлебнулися ли птички-пташечки, Отлетела щебетунья моя Глашечка. Песня тёти Дуни наполняла горницу, отвлекая меня. Я перечитала текст заново, а потом заметила, что уголок одной из страниц ближе к концу был загнут – я открыла разворот, на котором оказалась ещё одна таблица, в этот раз по годам, и веса на ней уже были серьёзные: 2 пуда и 6 фунтов, полтора пуда, 3 пуда и полфунта… Отзвенела моя чистая ли горличка, Попростилась со любимой своей горничкой. Попростилася навек со своим гнёздышком, Всю семью оставив с горем-горюшком. Мы-то горькими слезами заливаемся, По взлелеяному чаду убиваемся… – Так, 3 пуда и полфунта[10]. А тут много набралось… Ну не мёду же с дрожжами Глаша в пудах учёт вела?! В горнице, где сидели мама с тёткой Авдотьей, что-то грохнуло и зазвенело. Я дёрнулась, захлопывая книжицу, и воровато оглянулась на дверь. А затем и вовсе запихала её за пазуху, выхватила из вороха подготовленной Глашиной одежды наугад один из широких сыромятных ремней, которые она так любила, вышла из помещения. – Что у вас тут разбилось? Мама споро сметала осколки, а тётка Авдотья так и сидела, растёкшись в кресле, как полуразряженная ящерка-элементаль, и тянула начатую песню: Тебя кушаньем да сахарным вскормили, Тебя питвицем медвяным да вспоили. Ты покоилась на мягкой на постелюшке, Ты валялась на пухо́вой на перинушке. Так почто же нас ты да покинула, Почто душу да из телушка повынула? Али матушка кровинушку не лю́била? Аль словечком грубым тебе сгрубила? Аль тебя подруженьки обидемши, Аль не кланялись, едва завидевши? Али молодцы тебя не приголубили, На забавушки не звали, очи хмурили? |