Книга Год черной тыквы, страница 82 – Валерия Шаталова, Дарья Урбанская

Я поспешил прочь и вскоре добрался до своего жилища. На стареньком кухонном столе сидел мой исчезнувший опоссум.

– Вернулся, значит. И как же у тебя так получается-то? Я уж думал, всё, каратели меня на потроха разделают. А ты возьми да и испарись, умник.

Я подошёл ближе, намереваясь потрепать его по загривку, но замер, недоумённо вытаращившись на два письма, лежащих на столе. На конвертах значилось, что оба они от Барятина.

– А второе-то откуда? – перевёл я взгляд на опоссума и мне показалось, что зверушка на миг растянула пасть в довольной ухмылке.

Йонса Гранфельт. Изба Тулуповых, Город, остров Хейм

В сенях я скинула сапоги и осмотрелась, пытаясь понять, куда их поставить, чтобы рыжеватая глина, налипшая на подошвы в Руинах, не замарала всё вокруг. Тётка Авдотья всегда гоняла гостей, заставляла переобуваться в уродливые лапти из высушенных шкур угрей – можно подумать, она лично драила полы в избе, а не приходящая девушка, которая следила за порядком. Впрочем, сейчас нам с мамой даже лаптей не предложили, и я неловко прошлёпала в горницу как была.

Авдотья сидела у пятиугольного окна и будто бы глядела наружу, но вряд ли что-то замечала. Тем более пока мы дошли, на улице уже практически стемнело. Её застывшее лицо искажалось в блестящей поверхности неровного бугристого стекла. Немногие на Хейме могли себе позволить такую роскошь. В нашем доме стояли обычные слюдяные пластины, которые полагалось обновлять раз в сезон.

– Дуня, это мы, – окликнула её мама. Она стремительно подошла к Авдотье и прижала её к груди. – Милая моя, хорошая, ну как ты?

Та позволила себя обнять, но больше никак не отреагировала. Тогда мама засуетилась, стала выкладывать на стол, за которым сидела Авдотья, разносолы:

– Мы принесли с собой немного… Ты не обижайся, понятно, что не до готовки нынче. Вот я рогалики с утра напекла, как Глашенька любила. Мои особые, тыквенные. А здесь вот требуха маринованная, ей закусывать хорошо. И вот ещё, к Фоминым зашла за горькой. За упокой души нашей девоньки…

Авдотья окинула равнодушным взором накрытый стол и молча поднялась, достала из буфета, что стоял тут же у стены, стопки и приборы и снова села. Двигалась она медленно и ровно и казалась неживой куклой, в которой вот-вот закончится завод.

– Благодарствую, что пришли, – проговорила она бесцветным голосом. – Йонса, поди в горницу… – Она запнулась. – Ну ты знаешь, где… Я приготовила лучшие вещи Глафиры на сундуке. Выбери себе что на память.

– Успеется, – проворчала мама. – Давайте-ка сначала по-нашенски, по-бабьему. Горе горькое надо перегорчить да перегоревать.

Она разлила настойку по стопкам и даже мне накапала немного.

– Ну, помянем!

Настойка у Фоминых удалась на славу. Ну или, наоборот, не удалась, я точно не знала, какой от неё должен быть эффект. Но у меня аж слёзы на глазах выступили. Я открыла рот, пытаясь вдохнуть, а мама немедленно засунула туда кусок маринованной тыквы.

– Жуй скорее, а то ещё затошнит, – тихо шепнула она мне, а затем перевела внимание на Авдотью. – Как славно-то церемонию прощания с Глафирой справили. Такие слова Тихон Кузьмич сказал, душевные да верные. И правильно сделали, что Любима сыскарём назначили. Уж он-то не подведёт, разберётся, что за душегуб нашу пташечку посмел на взлёте подбить.