Книга Тропой забытых душ, страница 62 – Лиза Уингейт

– Мам? – подает голос Чарли, садясь на свое место.

– Минутку, малыш.

– Но, мам…

– Чарли, минутку. Мы с Джоуни беседуем, – я строго гляжу на него.

Он невозмутимо поворачивается к официантке и протягивает ей руку.

– Привет. Меня зовут Чарли Джей Оделл. Мне семь лет.

Я сжимаю губы, еле сдерживая смех. Где он только этому научился?

– Рада познакомиться, семилетний Чарли Джей Оделл, – Джоуни пожимает мальчику руку и говорит, что у нее есть дочь его возраста. Возможно, когда‑нибудь они поиграют вместе.

– Мне девчонки нравятся, – кивает Чарли.

– Ну, она почти пацанка. Пацанка и ковбойша, поэтому любит разные мальчишеские занятия и ездит верхом.

Чарли вскакивает.

– Я люблю мальчишечьи занятия и лошадей! У мамы в Йосемитском парке когда‑то была патрульная лошадь. Я помню плохо, потому что был маленький, но есть фотография. Ее звали Чернушка и…

– Ладно, Чарли. Думаю, хватит. Джоуни нужно работать.

Хотя о Чернушке можно многое рассказать, большинство этих историй выставляет меня в неудобном свете. Она была самой незадачливой патрульной лошадью в мире и жила своим умом.

– Ла-а-адно, – Чарли неохотно садится. – Мам, а что такое «свинья сосновая»?

Джоуни стоит с широко открытыми глазами. У меня отваливается челюсть, по коже бегут мурашки. Мы с Джоуни переглядываемся, и я оборачиваюсь к Чарли.

– Где ты это слышал?

«Свинья сосновая» – одно из тех выражений, что используют всякие подонки, которых ты собираешься оштрафовать за пьянство в общественном месте, курение травки или браконьерство в национальном парке. «Сосновая» – потому что мы работаем в национальном парке, а «свинья» – потому что выполняем полицейскую работу.

Джоуни это выражение явно знакомо, а это значит, что в городе им пользуются.

– Вон тот парень мне сказал, – Чарли показывает в другой конец зала на бородатого мужика в рваной футболке. – Он сказал: «Твоя мама – свинья сосновая, парень».

– Что?! – Во мне вдруг просыпается медведица. – Что он тебе сказал?!

– А потом спросил, не сосновый ли я поросенок. – Над невинными зелеными глазами взлетают брови.

Я скрежещу зубами и пытаюсь встать из-за стола, но мне мешает Джоуни. Конечно, затевать свару не стоит. Люди могут сколько угодно обзываться и выражать свое недовольство, но мы не должны отвечать. Никогда. Подобная ошибка может привести к тому, что старшему рейнджеру и управляющему парка придется писать слезные письма с извинениями конгрессменам, чьи избиратели недовольны дурным поведением федерального служащего.

– Не обращайте внимания, – уговаривает меня Джоуни. – Это просто кучка идиотов. Когда я была маленькой, они кричали, что правительство построит дамбу на Джек-Форк-Крик, чтобы создать озеро Сардис, и это убьет всю рыбу. Потом, когда появилось озеро, принялись вопить, что правительство собирается разрешить Талсе и Оклахома-Сити выкачать из озера всю воду. Ну, может, когда‑нибудь так и выйдет. Еще они возмущались асфальтированием шоссе – уже не помню почему, а потом – повышением сбора на индейской платной дороге.

Она бросает косой взгляд через плечо.

– Они недовольны всеми новшествами, связанными с парком, с самых первых общественных слушаний. Заявляли, что это лишит работы лесорубов и разорит лесопильные и целлюлозно-бумажные предприятия в округах Пуш и Ле-Флоре, что политики в Вашингтоне ни черта не понимают и готовы обниматься с деревьями, что запретят сплошную рубку, пока лубоед не съест все деревья и пожар не спалит остатки. Твердили, что правительство не пустит бульдозеры, чтобы тушить пожар, как это было в Йеллоустонском парке, и выгорит пятьдесят тысяч акров, а то и больше. Я думала, конгрессмен Уоткинс последние волосы на голове выдерет еще до конца слушаний.