Книга Мирошников. Дело о рябине из Малиновки, страница 96 – Идалия Вагнер

В конверте не было ничего необычного: изрядно осыпавшееся вязание и два исписанных листа. Это послание тоже оказалось коротким.

***

Опус пятый.

Как я выжил, не знаю. Очнулся, когда отряд, который нас нагнал, уже собирался уходить. Я слышал, как кто-то важный отчаянно ругался на заваленный проход в пещеру, который откопать не получилось. Только чуть было не погубили своих людей, когда начал обрушаться свод и все еле успели выскочить.

Я из последних сил сдерживался, чтобы не застонать от боли, и понимал, что меня не помилуют, если обнаружат. Приходилось терпеть и слушать.

Двое мужчин матерно ругались на наш отряд и на заваленный проход. Они решили сообщить командирам о нашем уничтоженном отряде и заваленном грузе. Кто-то из них сказал, что надо вернуться с мастеровыми людьми и укрепить свод, а пока нельзя в пещере находиться.

Потом кто-то другой спросил, надо ли хоронить бунтовщиков. Командир сказал, что своих похоронили, а хоронить отступников – слишком много для них чести. Мне это было на руку, потому как могли обнаружить меня живым.

Когда отряд уехал, я с трудом выбрался из своего сильно заваленного угла. Рядом лежали мои бывшие товарищи, только никто из них уже не встанет и не скажет:

– А ну, Бессонка, расскажи чей-нить из сказок. Ты же изрядный умелец.

Все были мертвые.

Меня видать только оглушило, потому как ран на себе я не нашел, только сильно болела голова, в ушах стоял звон и сильно шатало при ходьбе. Почти целый день я копал одну большую яму, куда потом стаскал всех моих бывших товарищей: и дядьку Фазыла, и Проньку, и Михея, и Пимена, и нашего командира Азата. Всех, кого смог найти, я стаскал в эту яму и закопал. Потом соорудил из двух палок крест, дабы люди знали, что здесь похоронены божьи люди. И неважно, что нехристей много было среди них. Все одно – все люди-человеки, все под одним небом ходили и хотели жить хорошо, а не получилось.

Пришла ночь, я заночевал в пещере, даже не боялся, что свод обвалится. Утром поклонился свежей могиле и пошел прочь вниз по горочке. Идти было не легко, но и не трудно. Просто голодно, хотелось пить и плакать. Я шел и все время думал про батюшку и матушку, которые оплакивают своего непутевого сыночка, а сыночек пока живой. Повезло сыночку, потому как в отряде его берегли и вперед не давали высовываться. И вот все померли, а я живой остался.

Куда идти я не знал, просто шел и шел, куда глаза глядят. К ночи вышел к какому-то селению. Очень обрадовался, когда увидел засеянные поля и дома. Домов было немного. Как я дотащился до самого крайнего, я и не помню. Просто дотащился и упал возле плетня. Последнее, что слышал, это лай собак, а потом старческий голос:

– А ну замолчь, Хват! Чё брешешь, чё там увидел?

Дедка Федул меня и спас. Выходил, выкормил, вылечил. Я долго потом шума сильного боялся и людей с ружьями тоже.

Тогда и узнал, что ноги привели меня на хутор Малобугульминский, который мы проезжали с обозом. Значит, находился я совсем недалеко от Бугульмы и от родного дома.

Дедке Федулу я сказал, что меня испугали военные, которые с кем-то воевали, а я попал как кур в ощип в их свалку. Я решил никому ничего не говорить про наш обоз, и как мы защищались в пещере. Только дедка Федул говорил, что я часто ночью кричу о том, как в меня кто-то стреляет, а я прячусь. Дедка меня очень жалел и ругался на тех, кому мирно не живется. По его рассказам, в Бугульме стоит много царицыных войск, и они часто куда-то выступают с пушками.