Книга Парижский след, страница 30 – Иван Любенко

— Вот как? Значит, я ошибся, — спокойно ответил Клим, пряча блокнот.

Уголки его губ едва заметно дрогнули. Он добился того, чего хотел, — получил подтверждение. Тратта действительно была выдана в Петербурге. Дата выдачи тоже совпадала.

— Благодарю вас, месье. Этой информации вполне достаточно. Загляну к вам позже, когда определюсь с маршрутом.

— Всегда к вашим услугам, — скороговоркой пробормотал клерк, уже возвращаясь к своим бумагам.

Выйдя на улицу, Клим взглянул на часы: стрелка давно перевалила за полдень. Мимо грохотала колёсами пустая коляска. Он поднял трость и, забравшись внутрь, велел:

— Рю Лафайет, шестьдесят один.

Лошадь повела ушами, экипаж тронулся и направился к Гранд-Бульварам. Париж — с его афишами, омнибусами и торговой толкотнёй — опять бурлил и шумел. Ардашев смотрел на проплывающие мимо витрины, но видел перед собой лишь строки из банковского гроссбуха.

Сомнений не оставалось. Первоначальный покупатель ста тысяч франков сознательно стремился к анонимности. Обычный вексель, даже с бланковым индоссаментом, всё равно сохраняет на лицевой стороне имя первого векселедержателя. Этот след ведёт прямо к источнику денег. А здесь… здесь нить намеренно оборвали. Кто-то пришёл в банк, внёс огромную сумму и вместо именной бумаги приобрёл тратту — по сути, денежное письмо от одного банка другому, без указания имени отправителя. И теперь становилась понятна путаница в докладе Клосен-Смита. Вероятно, доктор Реми, принявший раненого в больнице, или первый же полицейский, слабо разбирающийся в ценных бумагах, принял тратту за обыкновенный переводной вексель. А уж потом и газетчик подхватил ошибку, которая легла в основу первоначального консульского отчёта.

Это действие говорило о многом. О предусмотрительности, об осторожности и, главное, о желании скрыть своё имя от будущего владельца этой бумаги или от любого, в чьи руки она могла попасть. Стояла задача не просто передать деньги, а сделать это так, чтобы получатель не смог отследить их источник. И именно эта тайна, тщательно оберегаемая кем-то в Петербурге двадцать седьмого мая, почти через месяц, привела к удару ножом на тёмной улочке в Париже. Дело проступало, как черты чужого лица на ещё влажной фотобумаге: вроде бы и изображение есть, а кому оно принадлежит — бог знает.

Флориан Павлович Бельбасов, сорокалетний корреспондент «Нового времени», резко выделялся из здешней толпы. Сохранив от предков-запорожцев богатырское телосложение и пышные, лихо закрученные усы, он с первых дней пребывания в Париже приоделся по самой последней моде: светлый чесучовый пиджак, полосатые брюки и соломенное канотье, сдвинутое на затылок. Его вечно блуждающий взгляд выдавал в нём не столичного франта, а бывалого охотника, только дичью ему служили не куропатки, а пикантные сюжеты для газеты и миловидные гризетки с Монмартра. После очередной порции недорогого мара^[48]в любимом кафе он щелчком открывал портсигар из посеребрённой латуни с изображением игривой танцовщицы канкана и, не торопясь, извлекал тонкую, горьковато пахнущую сигарету «Голуаз». Выпуская кольца едкого дыма, Флориан Павлович всегда приходил к одному и тому же выводу: заграничная командировка в этот «Вавилон на Сене» — лучшая передышка от петербургской слякоти и сварливой супруги, которой он исправно посылал переводы, однако их почему-то ей вечно не хватало. Но сейчас его заботила другая мысль, приходившая к нему всегда после полудня: куда отправиться сегодня вечером — в «Мулен Руж» любоваться точёными ножками Ля Гулю^[49]или поискать приключений в более сомнительных заведениях Бельвиля? Этот вопрос требовал самого тщательного и серьёзного обдумывания. В такие минуты репортёр обычно вздыхал и тянулся, как он говорил, за «частичкой родины» — часами «Павел Буре». Корпус недорогого хронометра, выполненный из модной в позапрошлом сезоне воронёной стали, украшала серебряная цепочка с брелоком. И только внимательный глаз Ардашева в первую же секунду разглядел в нём крошечный, но вполне рабочий складной штопор.