Книга Дочь Иезавели, страница 41 – Уильям Уилки Коллинз

Не могу найти слов, чтобы описать мое состояние, когда рушатся все мои надежды и планы. Если б не дочь, я навсегда рассталась бы с мужем. А так я должна лицемерить и притворяться, что уважаю и поддерживаю человека, которого всем сердцем презираю.

Если бы была возможность продемонстрировать переполнявшую меня ярость! Беспомощность – проклятие женщины. С каждым днем, Жюли, во мне крепнет уверенность, что я плохо кончу. Кто может знать, сколько в нас зла, пока не пробьет роковой час?

Но я слишком раскрыла перед тобой мою измученную душу. Заканчиваю письмо и иду играть с ребенком.

№ 3. 1812 г.

Сердечно поздравляю тебя, дорогая, с возвращением в Германию после приятного пребывания в Соединенных Штатах. А еще больше – с ростом вашего благосостояния, благодаря уму и предприимчивости твоего мужа. Да, ты вышла замуж за настоящего мужчину! Счастливица! А мой муж не человек, а машина.

Почему я не отвечала на твои милые письма? Поверь, Жюли, я постоянно думаю о тебе, но здешняя жизнь крадет у меня энергию. Раз за разом я брала перо и каждый раз откладывала в сторону, содрогаясь при мысли о моем теперешнем существовании. Я была слишком несчастна (или слишком горда), чтобы рассказать тебе, каким ужасным существом я стала и какие мысли обуревают меня бессонными ночами.

После такого признания ты, наверное, удивишься, зачем я теперь пишу тебе. Я связываю это с тем, что мне удалось выдержать тяжелую схватку с кредиторами, угрожавшими судебной тяжбой, и на какое-то время себя обезопасить. Эта борьба встряхнула меня, я ощутила прилив сил и почувствовала себя прежней. Мне стало недоставать просто молча любить моего старого друга, и вот я открываю тебе мое сердце в этом письме.

«О, дорогая, как печально быть в долгах!» Я так и слышу, как ты произносишь это со вздохом. Ведь ты с рождения не ощущала нехватку денег. Сказать тебе, какое жалование у моего мужа в университете? Нет, я краснею от стыда от одной только мысли об этом.

Но надо отдать ему должное. Моя живая мумия достигла наконец желаемого – он профессор химии, и больше ничего ему в жизни не нужно. Теперь он такой же худой и почти такой же неряшливый, как тот негодяй, который сбил его с пути. Помнишь, я писала тебе о таинственном венгре, которого мы встретили в университете? Несколько лет тому назад он покончил с собой, и его кончина так же загадочна, как жизнь. Его нашли в лаборатории, и на стене, у которой он лежал, была странная надпись мелом. Она гласила: «После долгих страданий я понял, что жизнь не стоит таких усилий, и принял решение устранить себя ядом собственного изготовления. Мои химические препараты и научные записи я оставляю другу – доктору, а тело приношу в дар анатомическому театру. Пусть собрание врачей и аналитиков исследуют мои останки и найдут следы убившего меня яда». Но они ничего не нашли, как ни старались. Интересно, оставил ли самоубийца рецепт этого яда среди бумаг, завещанных «другу-доктору».

Ты спросишь, зачем я сообщаю тебе эти тошнотворные подробности? Потому что они имеют прямое отношение к моим долгам. Все свободное время муж отдает отвратительным химическим опытам, начатым венгром, что требует больших денег, и потому муж сократил наполовину расходы на туалеты для меня и дочери. Должна ли я была смириться и уменьшить вдвое эти расходы?