Книга Крокодил на песке, страница 75 – Барбара Мертц

– Это честный подход… – Воодушевление Эвелины пропало, она снова грустно поникла. – Нет, Амелия. Я не могу выйти замуж за Лукаса, и я не возьму у него ни гроша. Неужели тебе так хочется избавиться от меня? А я-то фантазировала о нашей совместной жизни… Мы вместе состаримся, вечерами будем мотать шерсть, заведем котят и станем ухаживать за садом где-нибудь в провинции. И радоваться нашей тихой и уютной жизни, разве нет? О, Амелия, не плачь! Я никогда не видела, как ты плачешь…

Она обняла меня, и мы, заливаясь слезами в три ручья, прижались друг к другу. Это правда, плачу я не часто. Не знаю уж, почему я разревелась, но опыт есть опыт, даже такой. Выяснилось, что слезы – отличное успокаивающее средство. Обнаружив этот феномен, я – дабы исследовать его в деталях – дала волю слезам.

Эвелина тем временем бормотала как заведенная:

– Я так тебя люблю, Амелия! Ты мне дороже сестры. Твоя доброта, твое чувство юмора, твой ангельский характер…

И так далее и тому подобное.

В последний раз всхлипнув, я расхохоталась.

– Милая Эвелина, у меня самый несносный характер в мире и нрав упрямее, чем у осла!

Я перестала смеяться и минуту помолчала.

– Хватит слез, дорогая! Я знаю, чем ты огорчена, и это не имеет никакого отношения к моему ангельскому характеру. Надеюсь, всемогущий устроит нашу судьбу так, как он считает нужным, поэтому нам нет никаких оснований тревожиться. Правда, я еще не решила, стоит ли подчиняться его указаниям, но что бы ни случилось, мы с тобой не расстанемся до тех пор, пока я не передам тебя в руки достойного мужчины. Вытри слезы, а потом дай платок мне, чтобы я вытерла свои. Полагаю, больше одного платка нам сегодня не понадобится.

Устранив с лица следы недавних слез, мы продолжили одеваться. Но Эвелина напоследок припасла еще одно замечание:

– Ты говоришь так, словно это я собираюсь тебя покинуть. А вот ты, Амелия, оставишь меня одну мотать шерсть и мыть болонок после того, как выйдешь замуж?

– Более нелепых слов я от тебя еще не слышала! – разъярилась я. – Хотя большинство твоих высказываний отличаются крайней глупостью.

Когда в свежих платьях, но с красными, опухшими глазами мы величественно выплыли из нашей гробницы, мужчины уже были в сборе. Слуга Лукаса приволок в лагерь столько скарба, что впору было открывать лавку. На столе красовались цветы, сверкало серебро, переливался хрусталь. Одного взгляда на лицо Эмерсона, тупо глазевшего на изящно сервированный стол, хватило, чтобы насладиться нелепостью происходящего.

Лукас переоделся в безупречно чистый костюм модного покроя. При нашем появлении он вскочил на ноги и проворно пододвинул стул Эвелине. Уолтер пододвинул мне другой. Светским тоном Лукас предложил нам хересу. Он вел себя так, словно являлся хозяином, а мы его гости, которых он пригласил на званый вечер.

Эмерсон перевел угрюмый взгляд на свои потрепанные башмаки. Его рука все еще покоилась в повязке, из чего я заключила, что он слишком слаб для того, чтобы услаждать нас оскорбительными замечаниями.

– Как изящно! – сказала я, принимая из рук Лукаса хрустальный бокал. – В нашей глуши мы успели отвыкнуть от роскоши, ваша светлость.

– Зачем же отказывать себе в удобствах? – покровительственно улыбнулся Лукас. – Если надо предаться аскетизму, то, смею сказать, я выдержу самые суровые лишения, но если есть возможность наслаждаться хересом из хрустального бокала, то не стану от нее отказываться.