Книга Украденное братство, страница 113 – Павел Гнесюк

— Хватит уже притворяться, милая, пора возвращаться в реальность и открывать свои глазки, хватит спать. — Он нарушил тягостное молчание, обращаясь к ней напрямую, хотя её глаза все еще были плотно закрыты. — Я уже давно, еще там, на месте, когда тебя осматривал, все тщательно проверил — у тебя нет ни серьезных сквозных или осколочных ранений, ни даже малейших клинических признаков контузии. Простое нервное истощение, не больше, обычная для таких условий реакция перегруженной психики».

— Да брось ты, Родной, не трогай её, не трать на неё силы и нервы. Она не ранена, она просто банально перетрусила до полусмерти, вот сознание на защиту и отключилось, бывает. Девочка-то, я гляжу, поди, самая что ни на есть идейная, до самого основания мозга костей накачанная ядомихней, укропропагандой. — С переднего ряда, оттуда, где сидел водитель и, судя по властным интонациям, сам командир группы, донесся другой, более хриплый, пропитанный многолетним курением и усталостью, циничный голос. — Для нее мы все здесь не люди, а сказочные чудовища. Доедем до своих — сдадим её сразу нашим особистам, пусть они сами со всем этим разбираются, кто она такая, откуда взялась и что там, интересно, делала одна-одинешенька на самой передовой линии боестолкновения.

Услышав эти пренебрежительные, полные уверенности в своей правоте слова, Юлька больше не могла заставлять себя притворяться беспомощной и слабой. Она резко, насколько позволяла сильная тряска и её собственное скованное состояние, села ровно, её спина выпрямилась в струну, а подбородок дерзко и вызывающе поднялся вверх, демонстрируя презрение. Её мгновенно протрезвевший взгляд упал на её собственные, беспомощно лежащие на коленях тонкие руки, стянутые у самых кистей тугим, белым пластиковым хомутом.

Стяжка болезненно впивалась в кожу при любом, даже самом незначительном движении. Злобно поморщившись, сжимая до хруста челюсти от переполнявшей её ненависти и чувства глубочайшего унижения, она выкрикнула в сторону передних сидений, вкладывая в свой возглас всю ярость, всю боль и все отчаяние, на какие только была способна:

— Что, русаки, ликуете и поздравляете друг друга? Поймали самого опасного диверсанта и шпиона? — Язвительно вспыхнула Юлька. — Больше вам на этом проклятом фронте делать нечего, как на безоружных девочек с камерами, а не с автоматами, охотиться? Герои, блин, нечего сказать, вот уж действительно, настоящие защитники отечества, с безоружной девчонкой справились!

Парень, сидевший рядом, тот самый Родной, лишь усмехнулся, не отрывая взгляда от прикрытого им же люка.

— Ух какой нам опасный диверсант с маникюром и дорогой камерой в рюкзаке попался. Стяжки нацепили для твоей же безопасности, опасались, поцарапаешься, когда очнешься— От его насмешливости расхохоталась вся группа. — Успокойся, милая, криком тут ничего не добьешься. Сохрани силы, они тебе еще пригодятся.

— Не называй меня так! — Прошипела Юля, её голос дрожал от ненависти. — Я вам ничего не скажу! Ни имени, ни звания! Вы можете меня пытать, убивать, но я не предам Украину!

— Родной, заткни её. Надоелиэти заученные мантры. — С переднего ряда донесся усталый, хриплый голос Жаркого. — Всю войну слушаем, как они орут про «несокрушимость» перед тем, как драпать.