Книга Украденное братство, страница 130 – Павел Гнесюк

— Ну что, москалик? — Капитан разговаривал тихо, почти интимно, но от этого не менее угрожающим. — опомнился немного? Давай, будь умником. Сам хочешь рассказатьчто-нибудь полезное? Для спасения Украины? О расположении, о планах, о связях? Сэкономишь нам время, а себе — здоровье.

Он уставился на Андрея взглядом, полным холодной ненависти и профессионального любопытства палача, изучающего свою жертву. Андрей молчал, все, что он мог сделать в этой ситуации.

Его горло пересохло, где-то в глубине, под слоями страха и боли, тлела искра упрямого неповиновения. Он не смог сдержать ее. Уголки его губ дрогнули, и на его лице проступила слабая, горькая усмешка. Это была усмешка обреченного, но не сломленного. Она подействовала на капитана, как красная тряпка на быка. Все его напускное спокойствие испарилось в один миг. Лицо побагровело, на лбу надулись жилы.

— Ага, вот так? — Он прошипел, наклоняясь так близко, что Андрей почувствовал его запах — смесь дешевого одеколона и перегара. — Хочешь по-твердому? Хорошо. Я тебе расскажу сейчас что такое «украйнська влада»

Он выпрямился, отошел к столу и с грохотом вытащил из-под него заранее приготовленную палку. Это была обычная деревянная штакетина от забора, обтесанная, чтобы удобно лежала в руке, толщиной в два пальца.

— Это тебе не штатовская бита. — С циничной усмешкой произнес капитан. — Это — ручная работа для особо упрямых, таких, как ты.

Первый удар обрушился на плечо, глухой, щемящий звук, и волна жгучей боли разлилась по всему телу. Второй — по ребрам, а третий — по бедру. Капитан не кричал, не ругался, а методично работал молча, с сосредоточенным видом ремесленника, с тем же свистящим всхлипом, что сопровождал каждый замах. Палка гуляла по его телу, не выбирая места, оставляя на коже багровые, жгучие полосы. Андрей стиснул зубы, пытаясь не кричать, вжимая голову в плечи, но время от времени из его горла вырывался сдавленный стон.

Андрей пытался сконцентрироваться на чем-то, чтобы уйти от реальности, — на милых лицах Юльки или жены Кати, на смехе брата в детстве, на тихом плеске волн на озере, где они рыбачили с отцом. Всё же боль была слишком реальной, слишком всепоглощающей. Она не ломала кости, но методично, удар за ударом, дробила волю, стирая границы личности, превращая его в одно сплошное, страдающее тело, прикованное к стулу в подвале на окраине города где-то в приграничной полосе.

Сознание возвращалось к Андрею медленно и нехотя, сквозь плотнуюзавесу оглушающей боли. Казалось, всё его тело превратилось в один сплошной, пульсирующий нерв, отзывающийся мучительными спазмами на каждую неуловимую попытку пошевелиться. Он лежал в непонятной позе, не в силах определить — распростёрт ли он на леденящем бетонном полу сырого подвала или всё ещё скованно сидит, пригвождённый к жёсткому стулу веревками, врезавшимися в запястья. Граница между реальностью и кошмаром расплывалась, как чернильное пятно на мокрой бумаге, оставляя в уме лишь хаотичный вихрь ощущений.

Единственной точкой отсчёта в этом мутном мире была одинокая электрическая лампочка, висящая на оголённом, потрескавшемся проводе где-то прямо над ним. Её свет, жёсткий и безжалостный, врезался в его сомкнутые веки, даже когда он пытался отвернуться, и, казалось, прожигал ткани мозга, выжигая память и волю. Он попытался приподнять руку, чтобы прикрыть лицо, но конечности не слушались, будто налитые свинцом, и лишь тупая, ноющая боль в плечах подтвердила его догадку — он всё ещё связан. Воздух в помещении был спёртым, влажным и тяжёлым, пахнущим плесенью, сырой землёй и тошнотворным запахом его собственного страха.