Книга Курс 1. Ноябрь, страница 166 – Гарри Фокс

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.

— Скоро начнутся слухи, — нарушил её я. — Что столицу атаковали из-за меня. Что я — магнит для подобной скверны. Или того хуже — её источник. Я сейчас… в очень невыгодном положении. Меня либо запрут в башне поглубже, либо отдадут Бладам в качестве компенсации за «спасение».

— Я понимаю, — тихо сказала Оливия. Её пальцы слегка потеребили край фартука. — Вам стоило бы держаться императорской семьи сейчас. Искать их защиты. Но Вы… почему-то избегаете их. Дистанцируетесь.

Я ничего не ответил. Просто взял ложку и снова принялся есть, уставившись в золотистую гладь бульона, как будто в ней были все ответы. Жевать стало тяжело. Горло сжалось.

Тогда она сделала шаг вперёд. Затем ещё один. Её рука исчезла в складках платья и появилась снова, сжатая в кулак. Она разжала пальцы. На её ладони лежала брошь.

Маленькая, старая, явно прошедшая через многое. Серебро, почти почерневшее от времени. Форма — орёл с распростёртыми крыльями, но один конец крыла был погнут, а клюв основательно потёсан, будто им пытались что-то отковыривать или защищаться.

— Что это? — спросил я.

— Два поколения назад мой дом был в числе аристократических, — сказала она ровно, но веё голосе зазвучала сталь, которую я раньше не слышал. — Не Совет, нет. Но графы. Потом был скандал. Обвинения в ереси. Имущество конфисковано, титулы аннулированы. От всего рода осталось лишь это. И я.

Я осторожно взял брошь. Металл был холодным, неровности задевали кожу пальцев. Следы былого достоинства и падения.

— Понятно, — пробормотал я и протянул её обратно. — Забери себе.

Она удивлённо моргнула.

— Зачем? Мне она ни к чему. У меня нет ни салонов, ни бальных платьев. Считайте это… моим подарком Вам. За Вашу доброту. И заботу.

Она не брала.

— Скорее это ты заботишься обо мне, Оливия, — сказал я, и голос мой сорвался. — Я тут беспомощный призрак в позолоченных стенах. Ты — единственное живое и честное, что в них осталось.

В этот момент в дверь резко постучали — не её тихий стук, а нарочито официальный, троекратный удар — и сразу же, не дожидаясь ответа, дверь приоткрылась. В проёме возникла фигура камердинера Лютиена, бесстрастная, как всегда.

— Ох, — произнёс он, его взгляд скользнул по подносу и по нам. — Вы принимаете пищу. Прошу извинить за вторжение.

Оливия резко развернулась к нему. Вся её тихая мягкость испарилась, осанка выпрямилась, а в голосе зазвенел холодный, отточенный металл аристократки, которую я видел впервые.

— Врываться без разрешения в личные покои — верх грубости и непрофессионализма, — отрезала она. Каждое слово было как пощёчина. — Попробуйте ещё раз, и я лично доложу об этом господину обер-гофмейстеру о Вашей вопиющей несоблюдении этикета.

Лютиен, обычно абсолютно невозмутимый, смутился. Его брови почти незаметно поползли вверх. Он отступил на шаг, вышел и прикрыл дверь.

Мы с Оливией переглянулись. В её глазах мелькнуло что-то вроде озорного, мстительного огонька. Потом снаружи раздался новый, на этот раз выдержанный стук.

— Войдите, — сказал я.

Лютиен вошел снова. Его лицо было снова каменной маской, но в уголках губ затаилось напряжение.

— Наследный принц Роберт Арканакс, — начал он, отчеканивая каждый слог. — Прошу вновь извинить за моё… грубое поведение и за прерывание трапезы. Но Его Величество Император выразил желание видеть Вас. Немедленно. В Тронном зале.