Книга Курс 1. Ноябрь, страница 21 – Гарри Фокс

Слуги в чёрных с алым подбоем ливреях замерли по стойке «смирно» вдоль пути к тяжелым дубовым дверям. Рядом с дверьми, неподвижный как изваяние, стоял дворецкий. А перед ними, на самой верхней ступеньке, стоял он.

Каин Блад.

Он был без плаща, в тёмном, строгом камзоле, облегающем его всё ещё мощную, подтянутую фигуру. Алые глаза, те же, что и у Ланы, но лишённые её огня, а наполненные холодной, оценивающей мудростью, медленно скользнули по карете, по выходящей Лане, по зевающей Малине… и остановились на мне.

Я вышел последним. Встречающий взгляд не был открыто враждебным. Это было хуже. Это была полная, тотальная неудовлетворённость. Как если бы на званый ужин вместо ожидаемого редкого вина принесли дешёвый, сомнительный сидр. В его глазах не было ненависти, было разочарование. И презрение.

Он не сказал ни слова приветствия. Лишь слегка кивнул в ответ на быстрый, взволнованный поцелуй Ланы в щеку. Малина прошла мимо него, как мимо ещё одной колонны. А когда я поднялся по ступеням, Каин просто развернулся и, не удостоив меня ни взгляда, ни жеста, пошёл внутрь. Дворецкий открыл дверь. Мы вошли.

Нас не повели в гостевые покои. Не предложили отдохнуть. Нас сразу, церемонной молчаливой процессией, провели в обеденный зал.

Это был зал для устрашения. Длинный, как туннель, дубовый стол, способный усадить полсотни человек, сейчас был накрыт лишь на четверых. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, откуда смотрели мрачные фрески с батальными сценами. Горели массивные серебряные канделябры, но их свет не рассеивал мрак, а лишь подчёркивал его, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Пахло воском, старым деревом и влажным камнем.

Меня без слов посадили рядом с Ланой. Напротив устроилась Малина. Во главе стола, в массивном кресле, похожем на трон, восседал Каин.

Еду начали подавать немедленно. Блюда были роскошными, сложными, но на вкус — словно пеплом. Суп-пюре из чего-то диковинного, паштеты, запеченная дичь в соусе из трюфелей. Идиллия благородного семейного ужина, если бы не ледяная тишина, нарушаемая лишь звоном серебряных приборов.

И тогда Каин отложил нож и вилку. Звук был негромким, но в тишине зала он прозвучал как удар гонга.

Он не смотрел на еду. Его алые глаза, холодные и неумолимые, уставились на меня.

— Так значит, — его голос был низким, размеренным, без единой эмоциональной ноты, — ты всё же решил бросить мою драгоценную дочь. Перед всеми… открывшиеся перспективы.

— Па-а-па! — грозно, протяжно предупредила его Лана, но в её голосе слышались скорее нотки паники, чем истинной власти.

Каин проигнорировал её, как проигнорировал бы чириканье воробья за окном.

— Газеты, — продолжил он, — все до одной, пестрят, что наш… скромный гость отныне — наследный принц Империи. Неожиданный взлёт для юноши из дома, чьё влияние последние десятилетия стремилось к нулю.

— Я тут вообще-то… — пробубнил я себе под тарелку, но голос потерялся в гулкой тишине зала.

— Это всё её саботаж! — зашипела Лана, её пальцы вцепились в край стола. — Эта стерва Мария! Она всё подстроила, чтобы опозорить нас и привязать к себе!

— Мы за столом, мышонок, — сказал Каин, и в его обращении к дочери вдруг промелькнула странная, почти пугающая ласковость. Но тут же его взгляд, как копьё, вернулся ко мне, и ласковость испарилась без следа. — В твоём последнем… послании, — он сказал это слово с лёгким оттенком брезгливости, будто прикасаясь к чему-то неприятному, — было указано подготовить тысячу тяжёлых рыцарей к бою. Я это сделал.